Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

лилось ровно, заливая каждый дюйм, не оставляя ни единого слепого пятна. И я даже не попытался нашарить хоть клочок темноты под этими гигантскими колосьями. Я просто вышел на свет и встал.

Привычка, которая держала меня живым столько лет, отвалилась, как присохшая, ненужная короста. Отвалилась, упала в траву, а я этого попросту не заметил.

Вот оно. Вот как эта дрянь работает.

Я наконец понял, с чем именно мы тут дерёмся. И от этого понимания стало по-настоящему холодно — ледяно, до дрожи в ливере — прямо посреди этого тёплого, сытого, золотого рая.

Тварь я знаю, как бить. Любую. Тварь нападает снаружи. У твари есть тело, масса, когти, зубы. У неё есть уязвимый шов в хитиновом панцире, глаз, под который можно вогнать резец, сустав, который можно выбить. С тварью всё честно — она хочет жрать тебя, ты хочешь жить. Кто быстрее, тот и прав.

А это место? Оно не нападёт. Ни разу. Никогда. Оно не выпустит когти и не прыгнет со спины. Оно будет сидеть тихо, тепло сиять и ласково ждать, разбирая нас по винтику нашими же собственными руками.

Не хочешь жечь свет? Правильно, милая, не жги, отдохни. Не хочешь слушать темноту? Конечно, дорогая, побереги ушки, тут так тихо. Забыл про тень? Молодец, мальчик, расслабься, здесь никто не тронет.

Полежи. Поешь этого сладкого зерна. Вспомни свою кухню перед праздником, мамины руки, запах чистого белья.

Оно не отнимает силой. Силу можно встретить силой. Оно уговаривает тебя отдать всё самому. С улыбкой и благодарностью.

Самый страшный хищник из всех, что я встречал на чёрном песке, не имел ни клыков, ни ядовитого жала. Он ласково кормил с руки. А потом откусывал тебе голову, пока ты лизал ему пальцы.

* * *

Надо было проверить голову. Срочно.

Я решил пересчитаться. Так делали в приюте, когда становилось совсем худо. Когда в карцере от холода и голода мысли начинали расползаться гнилыми нитками, я садился в угол, обхватывал колени и проговаривал про себя то, что знал твёрдо. Базу. Сколько нас в спальне — девятнадцать. Чей сегодня черёд мыть пол в коридоре — Хромого Сида. Какое правило идёт за каким. Считаешь твёрдое — держишься за реальность. Цифры и правила — это костыли, когда ломаются ноги.

Итак. Первое. Тьма идёт на звук: зашумел — считай, покойник.

Правило второе: сначала цена, потом драка. Не лезь в рубку, пока не понял, чем будешь платить.

Третье — слепни знают мокрое.

Четвёртое…

Я споткнулся.

Словно бежал по ровной дороге и влетел грудью в невидимую стену.

Четвёртое.

Я остановился, глядя перед собой немигающим взглядом. Воздух вдруг стал слишком густым.

Я не помнил четвёртого правила.

Оно только что было здесь. Целое. Чеканное. Выбитое на внутренней стороне черепа. Купленное кровью, моей и чужой, в кромешной темноте. Я его знал лучше, чем то, как выглядит моё лицо, потому что зеркал у меня давно не было, а правило спасало жизнь вчера.

И вот его не стало.

На том месте, где оно лежало в моей башке, была тёплая, пушистая золотая вата. Я потянулся за ним мыслью, как тянутся языком к свежей лунке от только что выбитого в драке зуба. Язык тычется в пустоту, скользит по гладкой десне, не веря, что там больше ничего нет.

Я нашарил пустую лунку.

Пот выступил у меня вдоль хребта. Холодный, гадкий, липкий пот мертвеца. Мелкая дрожь ударила по ногам, поднялась к животу. Руки сами, помимо моей воли, сжались в кулаки. Да так крепко, что грязные обломанные ногти с хрустом влезли в ладони, прорывая кожу.

Хорошо. Боль — это хорошо. Кровь на ладони — это отлично. За боль держись, Марк.

Не тварь подкралась из-за камня. Не кончилась вода, не сел в потёмках свет. Беда была хуже. Из меня самого вынимали меня самого. По куску. По слову. По мысли. Бесшумно, под дурманом. И подкладывали взамен эту липкую сладкую дрёму. И я уходил из себя, радостно улыбаясь, даже не заметив ухода.

Так же, как отвалилась привычка искать спасительную тень. Так же, как Ариана, жевавшая зерно, забыла свою злость и гордость.

Я резко обернулся и посмотрел на спящих.

Их тут было полно. Их было видно отовсюду, стоило только стряхнуть с глаз золотую пелену и приглядеться. Серые, одинаковые тела, разбросанные в зелёной густой траве, как мусор, брошенный толпой после весёлой ярмарки. Они лежали вповалку, по одному, парами.

Я сделал несколько шагов, подошёл ближе к одному из них.

Розовощёкий. Отмытый до скрипа. Сытый. Грудная клетка мерно и спокойно вздымалась. На лице — блаженная, абсолютно пустая, идиотская улыбка младенца, сосущего мамкину грудь.

Сто двенадцатый. Я помнил его бирку.

Чуть дальше лежал Тридцать первый. Тот самый здоровенный, жилистый парень, который в первый же день на пересылке, когда нас только выгрузили, кидался на надзирателей с голыми руками, брызгая слюной и кровью из разбитых губ. Он рвал на них сукно, рычал, как зверь, пока его не забили дубинками до полусмерти. Сейчас этот дикий зверь лежал на боку, подложив ладошки под щёку, и счастливо пускал слюну в траву.

А вон там — девочка с косичками. Сорок восемь. Тихая, незаметная. Тоже лежит. И тоже улыбается.

Они ведь тоже что-то помнили, когда только свалились сюда. Они ползли по чёрному песку, рвали ногти о камни, цеплялись за жизнь зубами. Они помнили свои имена. Свои номерки, выбитые на жетонах. Они помнили чей-то чужой голос, заставлявший их вставать. Они помнили свои кухни перед зимними праздниками, свои страхи, свои обиды.

А потом им стало тепло. Потом они, как и я сейчас, забыли четвёртое правило. Потом забыли третье. Потом забыли, как их зовут и зачем они здесь.

И просто легли отдохнуть. На минуточку.

Им не было больно. Им было невыносимо, божественно хорошо.

Вот так это и делается. Местная смерть не пачкает лапы в крови. Она убивает забвением.

Здесь, в Песках, я уже выучил наизусть, сколько на самом деле весит имя. На старых фресках в разрушенном доме-храме, где мы прятались, у каменного сторожа кто-то сбил лицо. В пыль, в крошку. И тогда Ариана сказала страшную вещь: стешешь лицо — сотрёшь имя. А без имени даже тысячелетний камень не удержит порог. Здешние мёртвые твари, бродившие во тьме, годами носили на себе чужие, ворованные, старые слова, лепили их на себя, как броню, потому что своих у них не было, они их давно потеряли.

Здесь, в этом раю, всё