Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Теперь скажешь, — отозвался я, сворачивая ремень. — Запомни её. Сорок восемь. Твоё воспоминание — это и будет твоё ей спасибо. Держи её в голове.

Она кивнула. И одними побледневшими губами, беззвучно, повторила число. И от этого числа её будто вправили на место — лицо со щелчком сделалось живым, осмысленным, а не сонно-покорным. Впервые за всё это золотое, липкое наваждение.

Я не учился в академиях и не знал умных, гладких слов про душу, дух или что там ещё бывает. Ариана, может, и знала — у её семьи, у Сольвеев, в огромных библиотеках наверняка писали про такое в толстых книгах с золотым обрезом. Но мне, приютской крысе, хватало простой, голой сути: у этих ребят в траве аккуратно вынули имена, стёрли память, и на этом они кончились. Как люди кончились.

Значит, имя — это и есть тот самый тонкий, грязный шнурок, на котором только и держится человек. Перетёрся шнурок — и все твои мысли, принципы, злость и страх посыпались на пол в разные стороны, как стеклянные бусины.

Сила имени. Здешний сумасшедший мир был весь про неё, от начала и до конца. Я только сейчас начал складывать разрозненные куски в одну картинку.

Солнце на той стороне, в реальности — оно первым делом выжигало человеку имя, превращая его в послушного болванчика. Каменные сторожа на порогах врат — им сбивали лица, чтобы лишить памяти. Местные мёртвые твари воровали слова у живых, чтобы обрести хоть какую-то форму. А здесь, на дне лощины, имя не выбивали силой. Его выпаривали лаской. Медленно, незаметно, как солнце выпаривает грязную воду из лужи на полуденной жаре.

Ладно. Моё имя у меня пока было при себе.

Восемьдесят шесть.

Обычный номер. Приютский выкормыш, без благородной фамилии, без герба, наследовать мне нечего, кроме грязи под ногтями и долгов. Но имя у меня есть, оно моё собственное, и я не собирался отдавать его за тарелку призрачного медового хлеба и тёплую лежанку. Хрен им.

Третий якорь дался мне тяжелее всего. За него пришлось платить.

Время.

Там, наверху, в нормальной чёрной пустоте этого мира, высоко в небе через ровные, долгие промежутки времени вспыхивали зелёные зарницы. Это были наши часы все эти бесконечные ночи. По ним мы, как по маятнику, мерили свои смены караула, считали переходы, планировали марш-броски.

Здесь, на самом дне лощины, неба не было видно вообще. Только сомкнутое золото гигантских колосьев над головой, ровное, плотное, без единой перемены. Этот проклятый свет не темнел ни на тон, не светлел, не мерцал. Он был абсолютно незыблемым.

Сколько мы уже тут сидим? Час? Два? Половину суток? День?

Я не знал. Мерить было абсолютно нечем. Тело врало, не чувствуя ни голода, ни боли. Время в этом месте текло не по прямой. Оно струилось, как невидимая вода глубоко под песком — ты знаешь, что она там есть, но ухватить её, зачерпнуть не можешь.

Я вытащил нож. Нашёл ближайший упавший, надломленный колос и резко срезал его нижнюю часть. Быстрыми движениями оголил твёрдый, похожий на бамбук стебель длиной в руку, очистил его от листьев.

— Это будут наши часы, — сказал я вслух, показывая гладкую палку девчонкам. — Слушайте порядок. Каждый раз, как кто-то из нас отстоял на ногах свою смену, пока двое других сидят — я режу зарубку. Собьёмся со счёта дней, потеряем чувство времени — пропадём с концами. Поэтому будем резать.

Я приставил острое лезвие резца к стеблю. Надавил.

И, проводя с хрустом первую глубокую черту по гладкому зелёному дереву, я вдруг кристально ясно узнал, что именно я делаю.

Я уже видел такую палку.

Только то была не палка в руке мальчишки. То была целая стена. Каменная стена в подвале того самого разрушенного дома-храма, где мы прятались от матки. Целая стена, испещрённая мелкими насечками. Они шли ровными, аккуратными строками по тридцать штук. Верхние строки были старыми, заглаженными от постоянного касания пальцев. Нижние — свежими, резкими.

Семьсот восемьдесят четыре зарубки. Я помнил это число.

Их нарезал бывший жилец того дома. Человек, который застрял в ловушке и считал свои бесконечные, безвыходные ночи. Он резал их, пока не сошёл с ума, пока не высох прямо у этой стены, сидя спиной к ней, лицом к заваленному выходу. Так и не выйдя. Семьсот восемьдесят четыре раза этот безымянный бедолага сказал сам себе в темноте: «Я ещё здесь. Я ещё помню. Я ещё человек».

И всё равно лёг и сдох.

Я сейчас делал ровно то же самое. Один в один. Резал отчаянные зарубки в золотой ловушке, из которой пока не видел ни единого выхода. Метил свой собственный путь к тихому гниению.

Моя рука дрогнула. Резец соскользнул по гладкой коре, и черта вышла уродливой, кривой и рваной.

— Что? — тут же спросила Сандра. Она всё слышала. И секундную заминку, и предательский скрежет лезвия, и то, как резко, со свистом изменилось моё дыхание. От слепой не укроешь ни страха, ни слабости.

— Ничего, — соврал я, сглотнув сухой ком в горле. Голос прозвучал сипло. — Часы завёл. Идём дальше. Следующая перекличка.

* * *

Боль кончалась слишком быстро.

Я пытался держаться на ней, как договорился сам с собой в самом начале. Больно — значит, ясно. Больно — значит, жив. Но лощина, эта ласковая дрянь, и тут жульничала по-чёрному.

Я специально, с остервенением расковыривал грязным ногтем подсохший порез на запястье, разрывал тонкую плёнку. Выгонял из-под неё злую, жгучую, отрезвляющую ясность. Цеплялся за эту пульсирующую боль зубами. А потом, через какое-то время — не знаю сколько, зарубок я в горячке не резал — я вдруг с ужасом обнаруживал, что порез снова аккуратно затянулся. И в башке опять колышется пушистая, непроницаемая вата. И я сижу, опустив руки, бессмысленно пялюсь в сияющее золото, и в упор не помню, о чём напряжённо думал всего минуту назад.

Каждый раз я выныривал из этого оцепенения чуть позже. И каждый грёбаный раз вата в мозгах становилась чуть гуще.

Тогда я понял, что нужно идти ва-банк. Я полез за последним, что у меня оставалось в арсенале.

За Тьмой.

Я отполз чуть в сторону от сидящих девчонок, укрылся за мощными, переплетёнными корнями гигантского растения, сел на корточки и закрыл глаза.

Я позвал её. Как звал всегда — без лишних слов, без заклинаний, одним нутром. Тем самым выстуженным местом в груди, которым я