Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Живы, Ваше Сиятельство. — Я с отвращением сплюнул на гладкий обсидиан. — И, кажется, мы все-таки пришли. Добро пожаловать на конечную остановку. Выходим из вагонов, не забываем свои оторванные конечности. Следующая станция — ад.

Глава 30. Медовая лощина

Глотать толченое стекло на завтрак, обед и ужин — так себе диета. Но выбирать не приходилось. Кожа на лице стянулась в сухую, болезненно зудящую корку, готовую лопнуть и пустить кровь от любой попытки просто скривить губы. Каждый судорожный вдох отдавался в ребрах тупой, глубокой, рваной болью, будто там, внутри грудной клетки, кто-то невидимый с упоением проворачивал толстый ржавый гвоздь. Отличный выдался денек. Просто праздник какой-то.

Мы сидели на гладком, как стоячая ледяная вода, абсолютно черном обсидиане. Великая буря черного песка, эта слепая, ревущая и безжалостная тварь, пожевала нас своими шершавыми челюстями, выплюнула и с торжествующим воем умчалась куда-то дальше во тьму. Перемалывать в мелкую пыль чужие кости. Я сипел, пытаясь протолкнуть воздух в сжавшиеся легкие. В груди что-то противно хрипело и мерзко булькало при каждом выдохе, отдаваясь вкусом железа на языке. Тьма взяла свою плату сполна. Она сожрала мою боль, протащила нас сквозь безжалостную мясорубку мертвых Песков и, по какой-то нелепой случайности, оставила жить. Какая неслыханная щедрость. Аж выть хочется от нахлынувшей благодарности.

Я медленно, стараясь не тревожить отбитую шею, скосил глаза вправо. Ариана. Девочка-солнце окончательно потухла. Ее внутренний свет, который еще недавно казался неисчерпаемым, выгорел досуха, до самого донышка, не оставив после себя ни единой жалкой, согревающей искры. Она сидела на холодном стекле, плотно обхватив руками худые, острые колени, прижав подбородок к груди. Мелко, часто дрожала, как выброшенный на жестокий мороз слепой щенок. Ее роскошные светлые волосы, за которые в любом столичном квартале просили бы золотом по весу, теперь безнадежно слиплись от грязи, густого пота и запекшейся черной крови, превратившись в жесткий, воняющий гарью войлок.

Сандра сидела слева от меня. Прямо, спина натянута боевой струной тяжелого арбалета. Слепая, ровная, пугающе невозмутимая. Ни одного лишнего движения. Только побелевшие до синевы костяшки длинных пальцев, намертво вцепившихся в древко верного копья, с головой выдавали то, чего на самом деле стоило ей это ледяное внешнее спокойствие. Идеальная гончая, загнанная на краю пропасти до полного истощения.

Мы выжили. Три изломанных, перепачканных грязью калеки на бесконечном куске мертвого черного стекла под чужим, равнодушным небом.

— Поднимаемся, — хрипнул я, пытаясь задать тон.

Голос предательски треснул. Из пересохшей глотки вышел жалкий мышиный писк, а вовсе не жесткий приказ того, кто берет на себя ответственность. Я глухо откашлялся, разодрав воспаленное горло еще сильнее. Сплюнул густую, вязкую, пополам с песком слюну на идеальную, отражающую фиолетовые зарницы поверхность обсидиана. На языке отчетливо перекатывался кислый вкус старой меди.

— Идем, девочки. Сидеть нельзя. Остынем на этом стекле — не встанем уже никогда. Замерзнем заживо.

Ариана медленно, с колоссальным видимым усилием оторвала подбородок от коленей и подняла голову. В ее некогда ярких глазах теперь плескалась абсолютная, безнадежная серая пустота. Выученная годами вежливость старого аристократического дома дала глубокую, уродливую, рваную трещину. Взгляд ничего не выражал. Фасад благополучия рухнул с оглушительным треском, обнажив перепуганного насмерть, одинокого ребенка, которого бросили в темной комнате.

— Куда, Марк? — шепнула она пересохшими, потрескавшимися губами, на которых запеклась темная корка. — Куда нам теперь идти?

Хороший вопрос. В самое Пекло? Мы уже там, давно и прочно обосновались. Просто спускаемся все ниже по черным ступеням, к самым раскаленным, кипящим смолой котлам.

Я уперся стертыми в кровь ладонями в гладкий обсидиан. Черное стекло мгновенно обожгло саднящую кожу могильным холодом, жадно вытягивая из тела последние крохи дефицитного тепла. Толкнулся. Ноги предательски дрогнули в коленях, правую икру тут же свело злой, выкручивающей мышцы судорогой, словно кто-то стянул ее стальной проволокой. Я глухо зашипел сквозь плотно сжатые грязные зубы, силой воли загоняя боль куда-то подальше, на самые задворки сознания. Выпрямился в полный рост, балансируя на скользком камне. Тело — один сплошной, пульсирующий, ноющий синяк. Суставы скрипят и щелкают хуже несмазанного ворота на старом колодце. В голове монотонно и тяжело гудит медный колокол, отбивая такт каждому удару сердца.

— Вперед, — я указал подбородком в туманную фиолетовую дымку, стелющуюся впереди. — Буря слизала слой породы. Обнажила старые кости этого больного мира. Ищем край. Ищем любой спуск. Здесь оставаться смерти подобно. На этом зеркальном блюде нас видно за целую милю. Любая выжившая тварь придет сюда и сожрет нас без соли, даже не поперхнувшись.

Сандра встала одним неуловимо плавным, текучим движением опытного бойца. Никакого старческого кряхтения. Никаких жалобных стонов. Она просто коротко кивнула, принимая задачу. Копье легло в узкую ладонь привычным, отработанным до автоматизма смертоносным хватом.

Я протянул дрожащую пятерню Ариане. Она смотрела на мои грязные, сбитые в кровь пальцы долгих три тяжелых удара сердца, словно не понимая, что это такое, пытаясь сфокусировать мутное зрение. Потом крайне неуверенно, робко вложила свою ледяную, пробитую крупной дрожью кисть в мою ладонь. Я коротким рывком поставил ее на ступни. Она опасно качнулась, едва не рухнув обратно, я чудом успел поймать ее за худенькое плечо. Легкая. Слишком легкая. Одни выпирающие кости, натянутая кожа да ослиное упрямство, которое еще как-то держит ее на ногах.

Мы пошли.

Наши шаги гулко, отчетливо отдавались от черного зеркала. Цок. Цок. Цок. Ритм обреченных на плаху. Стертые подошвы ботинок скользили по безупречно гладкой, как лед, поверхности. Каждый неосторожный шаг отдавался в затылке тупым ударом молотка. Рваное небо над нами продолжало кровоточить жуткими фиолетовыми разрядами длинных молний. Они не несли с собой никакого звука, привычного грома не было, только ядовитые, вспарывающие темноту вспышки, до боли режущие уставший, воспаленный глаз. Вокруг простиралось идеально ровное плато. Ни единого выступающего камня, ни единой трещины, за которую можно было бы зацепиться взглядом. Будто исполинский раскаленный утюг богов расплавил землю в сплошную, устрашающую своей правильностью стеклянную линзу.

Идти по такому зеркалу — изощренная, сводящая с ума пытка. Ты постоянно, каждую секунду видишь под ногами свое собственное отражение. Грязное, изодранное в жалкие клочья, перекошенное от боли и усталости лицо. Номер восемьдесят шесть. Никому не нужный приютский щенок, ставший куском дешевого расходного мяса в чужой, непонятной игре выживания. Я с усилием оторвал взгляд от обсидиана и перевел его на далекий горизонт. Смотреть под собственные ступни было физически тошно, от этого мутило.

Спустя сотню-другую тяжелых, неуверенных шагов Ариана споткнулась на абсолютно ровном месте.