Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Она замолчала, судорожно втягивая носом пыльный, режущий воздух, заходясь глубоким, беззвучным кашлем. Собиралась с последними силами, чтобы перекричать нарастающий глухой гул снаружи.

— Там, где он сохнет, начинает дуть сухой ветер, — ее голос на секунду прорезал тяжелый рев, звеня, как натянутая до предела струна. — Он сдувает плоть сна, стирает ее в пыль, снимает слой за слоем, как острый нож снимает стружку с доски. Буря черного песка — это и есть умирающий край. Она не кончится, Марк, потому что это не непогода. Это смерть самого места. Твердь рассыпается в прах, и поток просто несет его ошметки дальше.

Я попытался это наглядно представить. Края земли, медленно осыпающиеся, как сожженная в огне бумага, превращающиеся в эту черную, режущую глотку дрянь. И мы сидим прямо на линии этого распада, послушно ждем, пока нас слизнет этим огромным, шершавым языком небытия.

— И страница про тех, кого застигла такая буря… — я прищурился, отчаянно пытаясь разглядеть в ее глазах хоть слабую искру надежды. И ожидаемо не нашел ровным счетом ничего. — Что там было дальше? Чем кончалась эта увлекательная история для самых маленьких?

— Ничего, — тихо, почти одними побелевшими губами ответила Ариана. Пламя в ее руках отчаянно дернулось, едва не угаснув. — Эта страница в хронике была закрыта. Дальше записей не было. Просто чистый, пожелтевший от времени лист. Никто никогда не возвращался из-под сухого ветра, Марк. Некому было писать продолжение этой сказки.

Я откинулся назад на влажный камень. Острый выступ больно впился в затылок через слипшиеся от пота и пыли волосы, но это даже отвлекло от ноющей, изматывающей боли в укушенной руке. Замечательно. Просто великолепно. Сон сохнет с края. Значит, эта невидимая черта ползет вперед, неумолимо стирая все на своем пути, как грубый железный скребок сдирает старую краску с дерева. Если мы останемся лежать здесь, нас просто размолет в мелкую черную крошку. Кости, горячее мясо, старые воспоминания, страхи — все станет безликой пылью. Как эта жалкая каменная нора. Как гниющий падальщик наверху. Как все эти чертовы Пески. Мы станем частью ревущей бури. Еще одной горстью ледяного песка, бьющей по глазам следующим идиотам, которые сюда сунутся в поисках наживы.

— Если буря — это край, значит, нам нужно уйти от края, — ровно, без единой лишней ноты в голосе произнесла Сандра.

Она говорила так спокойно, словно пересчитывала мелкие медяки в худом кошеле. Она не зачитывала нам сейчас смертный приговор. В ее сухом голосе не было ни капли животного страха, ни отчаяния, ни даже злости на этот паршивый расклад. Только голая, блестящая от холода, жесткая логика. Точный расчет слепой выживальщицы, привыкшей мерить свои скудные шансы шагами и ударами сердца. Уравнение было предельно простым: остаемся в норе — верная смерть, сто из ста; уходим в бурю — девяносто девять шансов из ста подохнуть. Значит, уходим.

— Вглубь. Туда, куда буря еще не дошла, — добавила она, чуть поведя головой.

— Выйти туда? — я лающим, каркающим звуком рассмеялся, тут же подавился едкой пылью, обжегшей горло, и махнул здоровой левой рукой в сторону темного лаза, откуда непрерывно секло черной каменной шрапнелью. — Ты вообще слышишь, что там творится, слепая? Для тебя это звучит как легкий весенний ветерок? Там огромный точильный камень размером с небо. Нас снесет первым же мощным порывом, оторвет от земли, подбросит и размажет по скалам в кровавую кашу. Мы ослепнем в первую секунду, задохнемся и потеряем друг друга через три шага. С таким же огромным успехом можно просто перерезать себе глотки прямо здесь, на этих камнях — сэкономим время и лишнее дыхание.

— Если мы останемся, мы умрем точно, — жестко отрезала Ариана.

Тон ее неожиданно окреп, в нем звонко ударила та самая фамильная сталь, про которую я раньше только краем уха слышал, но никогда не замечал в этой изломанной девчонке.

— Если выйдем — умрем, возможно. В моем доме всегда выбирали второе.

Я внимательно посмотрел на них обеих. Две девчонки, обеим едва за двадцать. Одна слепая от рождения, способная предвидеть тихий нож в спину ценой собственной крови из ушей. Она слышала то, что мы с Арианой не могли уловить. Для нее тяжелый гул снаружи распадался на тысячи отдельных, четких звуков, на сложный, математический узор разрушения пространства. Вторая — выброшенная за порог, лишенная имени аристократка, сжигающая собственные жилы без остатка, чтобы дать нам крошечный свет, который в буре не проживет и удара сердца. И я, приютский огрызок с номером восемьдесят шесть на засаленной бирке, чья главная способность — влипать по уши в самые гнилые дела и категорически отказываться подыхать по расписанию. Отличная ватага для самоубийственного марша в никуда. Прямо великий эпос, бери зубило и высекай наши имена на надгробной плите.

В приюте нас никогда не учили бояться темноты. Нас учили бояться того, что из нее выпрыгнет. Наставник Веллер, любивший вбивать знания пудовыми кулаками и тяжелыми сапогами, скрипел потертым армейским ремнем и говорил: «Темнота — это просто отсутствие света, малолетние идиоты. Светом сыт не будешь. А вот заточенный ржавый нож под ребро в темноте — это уже дело, которое требует внимания».

Моя правая рука, туго замотанная воняющей псиной тряпкой, непроизвольно дернулась, отозвавшись тупой болью. Я вспомнил обжигающее, колючее тепло черного песка, который жадно впитывался в мое мясо пару часов назад. Вспомнил то тошнотворное, выворачивающее нутро, но могущественное чувство, когда тьма внезапно послушала меня. Как она покорно, словно битый цепной пес, прятала нас от горящих желтых глаз тварей, оборачиваясь вокруг наших взмокших тел плотным, непроницаемым коконом.

Темнота в Песках никогда не была просто физическим отсутствием света. Она была живой. Густой, непомерно жадной до чужого тепла, дьявольски расчетливой. Я понял это кожей в тот самый день, когда впервые переступил врата. Многие глупцы сходили с ума, пытаясь с ней открыто бороться, пытались прорезать ее тушу яркими масляными фонарями и защитными рунами. Они все благополучно гниют в глубоких барханах, растаскиваемые на куски шакалами. С темнотой нельзя бороться силой, это все равно что бить голыми кулаками морской прилив. Ей нужно платить. Отдавать кусок себя.

Если эта ревущая снаружи слепая буря сделана из черного песка… Если это та же самая тьма, просто поднятая в воздух, взбесившаяся, обретшая плотную ткань и сокрушительный вес скалы…

Я медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы случайно не спугнуть дурную, сумасшедшую мысль, потянулся левой рукой к краю лаза. Туда, где гудящий