Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

прошивал дикую скалу насквозь, отдаваясь дрожью в самых костях. Буря больше не выла тоскливо и надрывно, как делала это первые часы. Теперь она гудела ровно и тяжело, как исполинский мельничный жернов, перемалывающий саму землю в черную муку. В нашу тесную нору, защищенную лишь изломом камня да тяжелой львиной тушей, намертво застрявшей в узком лазе, непрерывным потоком сек жгучий песок. Тьма. Сама черная суть этих проклятых Песков, решившая вдруг устроить стирку и заодно стереть нас в пыль.

Мы сидели впотьмах, скорчившись, тесно прижавшись друг к другу, как три выброшенных на холодные камни слепых котенка. Ждали, пока безжалостный прилив заберет свое. Сверху нависала туша мертвого зверя, из которой ленивыми, жирными каплями постоянно сочилась кровь. Она смердела старой медью, застарелой гнилью, нечистотами и дикой псиной. Капли срывались мне точно на левое плечо. Поначалу я еще дергался, ругался сквозь зубы, пытался оттирать липкий холод грязными пальцами, но с полчаса назад бросил это дурное занятие. Кровь уже запеклась тугой коркой, намертво склеила ткань куртки и превратила ее в дрянной, дурно пахнущий панцирь. Дышать было нечем. Каждый судорожный вдох приходилось вырывать у черной взвеси с настоящим боем. Она скрипела на зубах, забивала ноздри, оседала в гортани колючим, дерущим комом. Если ад и существует, там нет никаких котлов с кипящей смолой и рогатых чертей. Там просто сажают в тесную яму и заставляют глотать сухую землю, пока твои легкие не превратятся в два тяжелых камня.

— Мы не можем просто сидеть и ждать, пока нас засыплет, — голос Арианы предсказуемо дрогнул, но она упрямо вздернула подбородок, отказываясь сдаваться.

В дерганом, слабом отблеске ее «свечки», которую она чудом удерживала между перемазанными сажей ладонями, ее лицо казалось высеченным из камня. Исцарапанного, покрытого мелкими кровоточащими ссадинами, иссеченного пылью камня. Девочка из благородного дома, которую вышвырнули за врата и заставили грызть грязь наравне с отбросами улиц. Свет ложился на ее впалые скулы резкими тенями, проваливал глаза в глубокие черные колодцы. Она держала крошечный огонек из чистого, дурного упрямства своей старой крови. Сжигала свои тающие силы просто для того, чтобы мы не рехнулись в глухой, давящей на уши темноте. Я видел, как мелко и часто трясутся ее худые плечи под изодранной в клочья рубашкой. Ей было страшно до одури. Нам всем было страшно, тут нечего стыдиться. Просто кто-то жмурится и плачет, а кто-то скалится, показывая клыки.

— А у нас огромный выбор? — я зло потер распухшее правое предплечье, стараясь не слишком давить на рваные края.

Рана от зубов десятой шакалицы пульсировала тяжелым, душным жаром в такт моему бешеному сердцу. Тварь вцепилась на совесть, грязные клыки прошили мясо до самой кости, порвав жилы. Теперь рука горела, будто под кожу мне щедро плеснули крутого кипятка. Я чувствовал, как под грязной тряпкой, стягивающей предплечье, постоянно ползет густая, теплая сукровица. Мое сердце било прямо в этот рваный укус. Тук. Еще живой. Тук. Ненадолго.

— Сандра ясно сказала, — я кивнул в сторону слепой. В полумраке этот жест нужен был только мне самому — убедиться, что отяжелевшая шея еще гнется. — Эта буря не кончится. Никогда. Это не тучка набежала, девочка. Это не просто плохая погода, которую можно переждать под густым кустом, пока не просохнет земля. Это Пески решили окончательно свести с нами счеты. И делают они это без всяких сложных затей, тупо давят весом, чтобы размазать нас по скале.

Ариана опустила глаза на свой подрагивающий светлячок. Тень на ее лице дрогнула, превратив тонкие, аристократичные черты в маску изможденной, прожившей сотню лет старухи. Я видел, как до белизны натянулась кожа на костяшках ее пальцев, оберегающих пламя от сквозняка. Нам всем было паршиво, тошней некуда. Просто я предпочитал огрызаться и сыпать желчью, чтобы не завыть дурным голосом, а она сжималась в тугую, звенящую пружину, готовую лопнуть в любой миг.

— В библиотеке моего дома… — она сглотнула пересохшим горлом, и звук вышел такой, будто она с трудом прожевала горсть битого стекла.

Воды у нас не было. Ни единой жалкой капли. Деревянные фляги высохли еще до того, как мы кубарем рухнули в эту щель, спасаясь от наступающей стаи голодных тварей. За глоток тухлой лужи я бы сейчас отдал правую руку, не задумываясь. Все равно от нее теперь мало толку, висит как перебитая плеть.

— Были старые записи, — продолжила она сипло, с трудом выдавливая слова из ободранной глотки. — Старые хроники ходоков, которые уходили за врата и забредали в глубокие области. В самые темные края. Я читала их, когда мне было десять лет.

Она заговорила об этом так ровно и буднично, словно мы сидели в мягких бархатных креслах у жаркого камина с кружкой горячего взвара в руках, а не медленно подыхали в засыпанном песком каменном мешке. Библиотека. Хроники. Ходоки. В моем родном приюте самой толстой книгой был пухлый журнал провинностей, по которому нам исправно выдавали розги и карцер. И читали мы этот талмуд исключительно собственной шкурой. Библиотека… Тяжелые дубовые двери, запах старой бумаги, пчелиного воска и пузатой пыли, танцующей в косых лучах света из высоких окон. Я мог только представлять себе это великолепие по редким, краденым картинкам, которые ходили по рукам на черном рынке. В приюте книг было ровно три: потрепанный устав, тот самый проклятый журнал и растрепанный справочник по шестеренкам, выменянный кем-то на кусок ворованного мяса. Мы не читали сказок на ночь. Мы просто выживали от рассвета до заката. А эта хрупкая девочка сидела на бархате и читала про умирающие сны. Каждому свое место в этой паршивой реальности.

— Самое время для сказок на ночь, — буркнул я, но невольно подался вперед, до боли стиснув зубы от режущей рези в боку. Изображать скуку, когда на тебя в буквальном смысле слова сыпется скала — дурной тон даже для приютского оборванца.

Сандра, сидевшая у противоположной, покрытой влажной испариной стены, тоже чуть повернула голову. Слепая всегда слушала так, словно произнесенные слова имели жесткую форму, вес и шероховатость. Она ловила не смысл наших фраз, а дрожь напряженных связок, сбитый ритм чужого дыхания, сухой шорох пересохших губ. Ее незрячие глаза под тугой, грязной повязкой безошибочно смотрели точно на лицо Арианы.

— Это не сказки. — Ариана подняла на меня тяжелый, выцветший от усталости взгляд. В нем не осталось ни капли былой спеси, ни капли того злого высокомерия, с которым она смотрела на меня в первый день нашего знакомства. Только голая, вымороженная правда человека, который подошел вплотную и заглянул в