Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

и мы всегда успевали тихо обойти ее или грамотно приготовиться к бою. Но сейчас разъяренная буря забивала абсолютно все доступные каналы восприятия. Сплошной бесконечный каменный рев, сводящий с ума гул стираемых в мелкий порошок скал, в котором безнадежно тонули любые тонкие оттенки звука, любое эхо, любая крошечная надежда на спасение. Это была абсолютная, оглушающая глухая слепота для ее чутких ушей.

Я прикрыл глаза, изо всех сил стараясь не обращать внимания на острую болезненную судорогу, которая медленно, но верно и неотвратимо сводила мои левые икры в тугой каменный узел. Мы с тяжелым боем прошли Пески. Выжили там, где другие крепкие, хорошо снаряженные отряды гнили заживо в зыбучих бездонных трясинах. Мы резали глотки залетным мародерам на узком перевале, уходили от огромных песчаных тварей, жрали сырое жесткое мясо пещерных крыс, чтобы просто не сдохнуть от истощения и сохранить силы для следующего шага. И ради чего были все эти мучения? Ради вот этого жалкого, бессмысленного финала в крошечной норе под тоннами сыплющегося камня? Чтобы просто бесследно стать частью этой летучей пыли?

— Ничего, — голос Сандры прозвучал так глухо и надтреснуто, будто кто-то тяжелым кованым сапогом с громким сухим хрустом наступил на мертвую ветку. Ей тоже было невыносимо, до одури больно шевелить распухшим от жажды языком во рту.

Я с усилием разлепил тяжелые, воспаленные от пыли веки. Она медленно, как старый несмазанный ржавый механизм, с усилием повернулась ко мне. В предсмертном, слабом мерцающем свете Арианы глаза Сандры казались бездонными черными провалами, абсолютно пустыми, словно две страшные дыры от пуль в светлой стене.

— Совсем? — выдавил я из себя, болезненно морщась. Боль в разодранном горле вспыхнула так резко и ярко, словно я прожевал горсть битого бутылочного стекла и отчаянно попытался проглотить этот ком всухую.

— Сплошной вой. Камень жрет камень, — она говорила рублено, коротко отсекая каждое слово, чтобы не тратить лишнюю драгоценную влагу. — Ни зарниц. Ни жилки в породе, за которую можно зацепиться ухом. Нас сбросило с пути, Марк. Мы… нигде.

Мы нигде. Звучит как издевательский, окончательный приговор равнодушного судьи перед тем, как на шею осужденного накинут грубую пеньковую петлю. Я попытался криво, привычно цинично усмехнуться, по старой, въевшейся в кровь приютской привычке, чтобы хоть как-то защититься от этой убивающей прямоты. Но подсохшая глубокая трещина на моей нижней губе с треском разошлась еще шире, с острой режущей болью выпустив новую каплю солоноватой густой крови. Я инстинктивно слизал ее, жадно, по-собачьи, словно эта жалкая теплая капля могла чудесным образом спасти меня от тотального обезвоживания. Хоть какая-то влага на мертвом языке.

Пути больше нет. Ориентиров нет. Наш выверенный, тщательно просчитанный до мелочей сложный маршрут, ради которого мы отдали столько своей крови и сил, перечеркнут одним слепым ударом разбушевавшейся стихии. Буря не просто загнала нас под землю, как трусливых мышей в нору, она начисто, без следа стерла саму карту реальности вокруг нас. Уничтожила все безопасные тропы, все известные переходы между стабильными областями, которые Сандра так долго вычисляла и проверяла ночами напролет. Мы были выброшены за борт посреди бушующего океана камня без единого шанса на спасение.

Я потянулся к своей тьме. Осторожно. Медленно. По одной крошечной скупой капле, стараясь не спровоцировать резкий болезненный удар отдачи от своего истощенного до дна резерва.

Тьма была моим уникальным даром, моей второй, более плотной и надежной броней, моим личным демоном, намертво вшитым в вены. Когда я призываю ее, это всегда ощущается так, будто в мою кровеносную систему вместо крови резко заливают ледяную воду. Она дает мне невероятную силу, она позволяет мне ломать твердый камень голыми руками и прятаться в чужих тенях, но она всегда хочет жрать в ответ. Она питается моим страхом, моей злостью, моим живым теплом. Обычно она слушалась меня беспрекословно, послушно стелилась под ноги черным, мягким бархатом, помогала нащупывать спасительные пустоты в глухих скалах, надежно прятала от чужого голодного взгляда хищников Сна.

Я с трудом, сипло выдохнул и аккуратно выпустил тонкие, почти невидимые нити мрака за пределы нашего жалкого укрытия. Я отчаянно хотел прощупать то, что творится хотя бы в десяти жалких шагах от входа. Найти хоть какую-то мелкую трещину в этой сплошной движущейся стене ревущего песка. Найти крошечную спасительную щель, по которой мы могли бы проскользнуть, протиснуться, пока нас не засыпало окончательно и бесповоротно толстым слоем породы.

Но едва длинные щупальца моей тьмы робко высунулись наружу, за границу спасительного каменного свода, меня чуть не вывернуло наизнанку горькой желчью от невыносимой боли.

Тьма за пределами норы была бешеной, сорвавшейся с цепи огромной собакой. Она дико кипела, как крутая смола в гигантском раскаленном котле. Ее мгновенно рвало на мелкие куски несущимся на безумной скорости камнем, в ней не было ни единой капли привычной мне холодной, успокаивающей тишины — только дикая, первобытная, совершенно слепая злоба взбесившегося Сна. Как только мое чутье робко соприкоснулось с фронтом летящей бури, меня словно с размаху ударили тяжелым кузнечным молотом прямо по открытому беззащитному лицу. Мою послушную тьму мгновенно сорвало, грубо смяло, выкрутило винтом, заставляя меня скорчиться пополам от острой фантомной боли. Я сразу, предельно ясно понял: миллионы несущихся песчинок режут мое тонкое восприятие на куски, как острые стальные лезвия. Никаких тайных путей там нет. Никаких скрытых карманов или уютных укрытий. Снаружи бешено крутилась сплошная, бесконечная камнедробилка, гигантская мясорубка, которая пережует нас в кровавую кашу за один короткий вдох и выплюнет обглоданные, отшлифованные добела кости на потеху местным ползающим падальщикам.

Я судорожно, с липкой животной паникой, которой очень давно за собой не замечал со времен жестоких приютских драк на грязном заднем дворе, втянул изодранные в клочья остатки тьмы обратно в себя, в свое тело. Меня крупно затрясло, челюсти выбили мелкую дробь. В глазах резко потемнело от острой нехватки пригодного воздуха, легкие обожгло нестерпимым огнем, словно я сдуру хлебнул крутого кипятка прямо из железного чайника.

— Глухо, — прохрипел я, бессильно и тяжело упираясь затылком в неровную каменную стену норы и судорожно глотая пыльный сухой воздух широко открытым ртом. — Там сплошной помол. Высунемся — с нас шкуру снимет до самых ребер в ту же секунду. Ни шагу наружу.

Ариана тихо, очень коротко и надрывно всхлипнула в своем дальнем углу. Ее умирающая искра света тревожно дернулась, слабо мигнула и едва не погасла совсем, погрузив нас в глухой первобытный мрак на долгую, страшную долю секунды.

— Марк… я пить хочу… воды… — голос был совсем детский. Тонкий, надломленный, невыносимо