Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

этой бесконечной глубине Сна, — ходила ходуном под нашими тяжелыми ботинками. Каждая жестокая вибрация била прямо по костям, отдавалась тупой ноющей болью в корнях зубов, заставляя инстинктивно, по-звериному вжиматься все глубже в шершавый, пахнущий затхлостью и древней смертью свод тесной норы.

Эту слепую кишку в сплошной породе я чудом успел выгрызть своей тьмой за жалкую долю секунды до того, как нас стерло бы в кровавый порошок и ровным слоем размазало по черным бесконечным барханам. Я до сих пор отчетливо помнил, как сводило мучительной судорогой скрюченные пальцы, когда я гнал густой мрак в толщу камня, заставляя его с отвратительным глухим хрустом расступаться, крошиться, образовывать спасительный пузырь пустоты в монолите. Моя тьма — это не просто удобный инструмент, не покорная ручная собака. Это живая, вечно голодная дрянь, которая спит в моих венах. Тьма тогда взбунтовалась. Она со всей дури ударила меня по ребрам изнутри, болезненно царапнула легкие, требуя живой платы за такое грубое насилие над материальным камнем, но я чудом удержал ее на коротком поводке, сжав зубы до громкого треска эмали. Мы ввалились в эту узкую щель кубарем, в слепой животной панике, сбивая локти и колени о неровные острые края, подгоняемые сплошной ревущей стеной летящего песка. И вот теперь мы сидели здесь, плотно запертые в каменном мешке, как крысы в железном ведре, слушая, как над нашими головами бушует конец всего сущего.

Великолепно. Просто великолепно. Высший класс. Мои старые воспитатели в приютской казенке всегда с особым садистским удовольствием обещали, что я непременно сдохну в грязной сточной канаве с перерезанным горлом. Одна старая карга-надзирательница, с ее вечно пахнущими кислым табаком и дешевым мылом узловатыми руками, особенно любила бить меня тяжелой деревянной линейкой по костяшкам пальцев и злобно шипеть прямо в лицо: «Такие как ты, Марк, не живут долго. Вы — грязь, придонная накипь, вас нужно давить в колыбели». Что ж, старые суки немного ошиблись с масштабом и географией. Канава оказалась куда глубже, чем они могли себе представить в своих скудных убогих фантазиях, а вместо ржавого ножа под ребра мне выдали бесплатный билет на погребение заживо на самой изнанке мира.

Воздух внутри норы казался густым и невыносимо тяжелым, как старый, слежавшийся мокрый войлок. Дышать было не просто тяжело — дышать было больно. Грудь ходила ходуном, с надрывным сиплым хрипом втягивая в себя летучую въедливую каменную пыль, чужой кислый пот и густой, липкий страх, который, казалось, можно было резать тупым ножом на куски и раскладывать по карманам. А еще здесь отчетливо, невыносимо пахло разбитой надеждой. В самом прямом, осязаемом, материальном смысле этого слова.

Осколки нашего единственного походного горшка для воды валялись у моего правого колена. Толстая, уродливая серая глина, местами криво покрытая грубой дешевой глазурью. За этот кусок обожженной грязной земли на последней стоянке перед мертвой зоной я отдал тридцать крон. Тридцать полновесных, тяжелых серебряных крон с имперским чеканом. За эти огромные деньги в портовых трущобах, в гнилых кабаках у Пирса, где вечно несет тухлой рыбой, немытыми телами и дешевым сивушным пойлом, можно было легко купить чью-то жизнь, а если сильно повезет с торгом — то и две-три. Я орал и торговался за этот несчастный горшок до кровавых соплей с тем самым одноглазым ублюдком из портовых трущоб. Этот ублюдок презрительно сплевывал черную от жевательного корня слюну прямо под ноги сквозь гнилые зубы, скалился и выразительно поглаживал засаленную рукоять кривого мясницкого ножа на грязном кушаке, на котором для убедительности висели сухие скальпы тех, кто пытался уйти от него, не заплатив полную цену. Я чудом не получил эту самую ржавую заточку в печень в той напряженной сделке.

И ради чего? Скажите мне, ради чего? Ради того, чтобы тащить эту глиняную драгоценность на собственном горбу, беречь пуще своего глаза, не спать долгими холодными ночами, чутко прислушиваясь, не крадется ли кто из темноты за нашей водой. Ради того, чтобы принести ее сюда, на самую глубину Сна, и с треском разбить в серую пыль о холодные камни.

Я даже не помнил, в какой именно проклятый момент он треснул. Может, когда мы падали в эту щель, отбивая кости о твердую породу в последнем спасительном прыжке. Может, я сам, как последний кривоногий идиот, случайно раздавил его тяжелым кованым ботинком, когда тьма с силой ударила меня в грудь жестокой отдачей и я отшатнулся назад, потеряв равновесие. Какая, к чертям собачьим, теперь разница, кто именно виноват. Важно было лишь одно абсолютно простое, безжалостное обстоятельство. Воды больше не было. Ноль. Ни единой жалкой капли на самом пыльном дне.

Обычная, бесцветная, пресная вода. В приюте мы глушили ее прямо из ржавых, вечно подтекающих толстых труб в холодной темной умывальне. Мы жадно глотали мутную белесую взвесь, сильно отдающую старым железом и едкой хлоркой, брезгливо морщились от отвращения, сплевывали излишки на скользкий битый кафель. Я отлично помню, как мы плевались и грязно ругались, когда вода шла рыжая, густая, как кровь, после плановой прочистки котлов. Мы совершенно не ценили ее.

Сейчас я бы без раздумий отдал правую руку по самый локоть, дал бы отрубить ее тупым топором за один щедрый, долгий глоток этой самой ржавой казенной дряни. Я бы вылизал грязный сапог любого портового стражника, если бы на дубленой коже осталась хоть крошечная лужица. Я бы согласился на что угодно: пить из зловонной глубокой лужи, в которой мочились портовые бездомные псы, слизывать утреннюю ядовитую росу с поганок, пить собственную теплую мочу, если бы в ней осталась хоть капля спасительной влаги. Но даже потеть я давно перестал. Мое вконец истощенное тело наглухо заперло все шлюзы в отчаянной попытке сохранить остатки жизни. Жажда давно перестала быть просто насущной потребностью тела. Она обрела плотную телесную форму, пустила длинные колючие горячие корни глубоко в гортань и превратилась в отдельную, злобную тварь, безраздельно хозяйничающую внутри моих пересохших внутренностей.

Она туго обмотала язык грубой шершавой шкуркой, превратив его в неповоротливое сухое полено. Язык болезненно распух, заполнив собой почти всю ротовую полость, и теперь каждое крошечное движение челюсти было изощренной пыткой. В самом низу горла надежно поселился раскаленный еж, который больно ворочался своими иглами при каждом хриплом, коротком вдохе. При любой попытке сглотнуть это неповоротливое полено безжалостно царапало воспаленное мягкое нёбо, вызывая острую режущую боль, от которой на глаза невольно наворачивались жгучие слезы. Но слез тоже не было. Глаза были сухими, шершавыми, как растертый прошлогодний лист. Губы потрескались