Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я посмотрел в густую темноту пещеры, туда, где слабо возились и тихо хрипели девчонки, отчаянно пытаясь прийти в себя после марш-броска по аду.

Тары нет. Глина в виде жалких, никому не нужных осколков валяется где-то на склоне.

Воды нет. И теперь не в чем ее нести.

Карты больше нет.

Добро пожаловать на новый уровень, Марк. Выживай, как хочешь, если сможешь.

Тишина этой каменной кишки теперь казалась вовсе не долгожданным спасением. Она казалась тяжелым ожиданием оглашения смертного приговора.

Я закрыл саднящие глаза, прислушиваясь к ровному, мощному гулу воздуха снаружи. Он больше не бесил меня своей чудовищной громкостью. Он звучал как откровенная, неприкрытая насмешка.

Среда только что отвесила мне звонкий щелчок по носу. Показала, что все мои жалкие потуги выстраивать логику — смехотворны. Я самонадеянно думал, что начал понимать Пески. Думал, что нашел способ играть по их жестоким правилам и выигрывать.

А они просто взяли и небрежным движением перевернули игровую доску вместе со всеми фигурами.

Сломали мою единственную посудину.

Передвинули свои чертовы пульсирующие вены.

Оставили слепую девчонку без спасительного слуха, а меня — без малейшего понимания направления.

Я сидел на холодном шершавом камне, сплевывая насквозь пропитанную кровью и хрустящим песком слюну, и чувствовал, как внутри грудной клетки медленно поднимается глухой, истерический смешок.

Ждал, что поймешь Пески, Марк? Хотел железной логики и понятных маршрутов?

Держи. Подавись. Полный и безоговорочный конец по всем мыслимым фронтам.

Урок усвоен?

Я силой заставил себя дышать медленнее, втягивая сухой прохладный воздух через нос. Паника — это слишком дорогая роскошь, которую я сейчас не могу себе позволить. Сейчас главное — голая физиология. Надо оценить повреждения тушки.

Я начал осторожно ощупывать себя. Куртка окончательно превратилась в жесткий, пропыленный, стоящий колом панцирь. Брюки на коленях порваны в живописные лохмотья. Сами колени дико саднят — скорее всего, содраны в мясо до самых суставов, когда мы кубарем летели вниз по тому склону. Левое плечо ноет — старая травма щедро приправлена свежим сильным ушибом. Но кости вроде целы. Шевелятся, во всяком случае, без хруста.

А вот спина… Спина болела адски, до потемнения в глазах. Там, где рюкзак принял на себя главный удар, а горшок решил эффектно разлететься на куски, кожа пульсировала тупой, влажной болью. Я потянулся рукой за спину, просунул пальцы под дыру в куртке и дотронулся до лопатки.

Пальцы тут же стали липкими и теплыми.

Кровь. Осколки обожженной глины пробили плотную ткань и знатно распахали мне спину. Не смертельно, до легких, слава богу, не достало, но приятного мало. Грязь, пот и открытые раны — идеальный рецепт для заражения, если мы, конечно, вообще доживем до того момента, когда заражение станет нашей главной проблемой.

Я вытер окровавленные пальцы о штанину и прислушался к звукам в темноте пещеры.

— Ариана, — хрипло позвал я. Мой собственный голос прозвучал как грубый наждак по ржавому железу. — Ты как?

В темноте зашуршало. Раздался тяжелый вздох, потом звук сплевываемого песка.

— Жить буду, — донесся ее глухой, ровный голос. Без истерик. Без жалоб. Эта девчонка была сделана из стальных тросов. — Колено разбила. И локоть. Что с Сандрой?

Я пополз на звук ее голоса, пока не наткнулся рукой на чье-то острое плечо. Сандра. Она сидела на холодном полу, плотно обхватив колени руками, и мелко, безостановочно дрожала. Я провел грязной ладонью по ее лицу. Оно было мокрым. Слезы вперемешку с пылью.

Я осторожно потряс ее за плечо.

Она вздрогнула, резко вскинула голову, словно затравленный зверек.

— Я… я ничего не слышу, — ее голос был едва различимым шепотом, полным панического детского ужаса. — Совсем. Только сплошной гул.

Я нащупал ее ледяную руку и крепко сжал своими саднящими пальцами. Два раза. Наш старый условный сигнал. «Я здесь».

Она судорожно вцепилась в мою ладонь обеими руками и прижалась к ней грязной щекой. Дрожь стала чуть меньше.

Я обернулся туда, где в темноте сидела Ариана.

— У нас проблемы посерьезнее разбитых коленей, — тихо сказал я, не заботясь о том, чтобы подбирать слова помягче. Мы не в той ситуации, чтобы играть в дипломатию. — Горшок разбит. Воды нет.

Ариана долго молчала. Я почти физически слышал, как в ее голове ворочаются шестеренки, оценивая масштаб катастрофы.

— Это не всё, — добил я, глядя в пустоту. — Зарницы сместились. Полностью поменяли узор. Я смотрел наружу. Карты больше нет. Мы не знаем, куда идти, когда эта дрянь закончится.

Снова молчание. Только наше тяжелое дыхание и далекий, приглушенный вой бури за пределами укрытия.

— Значит, пойдем вслепую, — наконец ровно произнесла Ариана. — Как только уляжется ветер. Сидеть здесь без воды — всё равно смерть.

Я усмехнулся. Криво, болезненно. Трещины на губах тут же лопнули, пустив свежую кровь, и я снова ощутил знакомый солоновато-медный вкус.

— Логично, — хрипнул я. — Пойдем вслепую. Прямо навстречу светлому будущему.

Я откинулся спиной на холодный камень стены, стараясь не задеть изрезанные лопатки, и прикрыл глаза.

Буря снаружи продолжала свой бесконечный танец, стирая старый мир в пыль и перекраивая его по своим, никому не известным правилам. А мы сидели в этой каменной кишке, три жалкие песчинки, которые почему-то всё еще отказывались сдаваться.

И самое смешное во всем этом дерьме было то, что, несмотря на разбитый горшок, сбитую карту и полное отсутствие перспектив, внутри меня всё еще жила та самая чертова, упрямая злость.

Я не собирался подыхать сегодня.

Пусть Пески подавятся.

Глава 28. Ступень Сандры

Жрать сухую, жесткую глину в собственной безымянной могиле — так себе венец карьеры для подающего надежды сновидца.

Я с огромным трудом разлепил запекшиеся, покрытые толстой жесткой коркой губы и выплюнул на грязную, стертую в мозоли ладонь очередной комок серой пыли. Пыль щедро отдавала теплой медью — моей же собственной кровью из разодранных десен. Вокруг нас, прямо за тонкой, непрерывно осыпающейся стенкой нашего жалкого укрытия, ревел настоящий, беспримесный ад. Это была не просто сильная буря. Пески сошли с ума. Они рвали саму ткань областей на неровные куски, бешено скрежетали, выли тысячью дурных голосов, перемалывали тяжелые гранитные валуны в мелкую крошку с такой исступленной яростью, будто мы нанесли им глубокое, кровное личное оскорбление. В этом сплошном вое мне то и дело чудились истошные вопли тех, кто сгинул в этих проклятых пустошах до нас, но их крики тут же перекрывал глухой, утробный грохот сталкивающихся камней. Твердь — вернее, то промерзшее дерьмо, что заменяло землю в