Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

касаясь носами собственных коленей, сцепившись руками так мертво, что пальцы тут же онемели от потери кровообращения. Я шел первым, принимая на себя основной удар, как тупой, неповоротливый ледокол, пробивая своим изломанным телом дорогу в этой ревущей стене. Сандра висела на мне, спотыкаясь, захлебываясь и волоча непослушные ноги на каждом втором шаге, Ариана замыкала нашу жалкую, обреченную цепочку, упрямо толкая нас вперед и не давая опрокинуться назад.

Шаг. Левое колено протестующе, противно скрипит. Боль простреливает до самого бедра.

Еще шаг. Правый сапог глубоко проваливается в рыхлую массу по самую щиколотку, и вытаскивать его приходится с боем.

Это была не ходьба. Это была изнурительная, выматывающая душу рукопашная схватка каждой мышцы, каждого сухожилия с безжалостной, абсолютно равнодушной средой. Песок сек открытое лицо с такой бешеной интенсивностью, что я физически, слой за слоем, понимал, как сдирается кожа до живого мяса. Глаза невозможно было открыть даже на долю миллиметра. Мы упрямо, как стадо тупых волов, брели в абсолютной, глухой, кромешной слепоте.

Куда мы шли?

Понятия не имею. Ни малейшего.

Я просто тупо переставлял непослушные, налитые свинцом ноги, четко осознавая только одну вещь: остановка означает неминуемую смерть. Но мой мозг, эта неутомимая, расчетливая скотина, которая обожает подкидывать самые дерьмовые, отравляющие мысли в самый неподходящий момент, начал свою подрывную работу.

«Куда ты прешься, Марк? Ураган крутит. Он бьет то прямо в лицо, то в правый бок, то в спину. Ты мог уже пять раз изменить направление. Ты шагаешь по кругу, идиот. Вы просто бездарно, впустую тратите последние жалкие капли сил, сжигаете драгоценные мышцы, чтобы сдохнуть не в той уютной щели, а в жалких ста метрах от нее, на ровном, открытом месте. Отличная стратегия. Просто гениальный план выживания, командир».

Я остановился. Просто не мог больше заставить себя сделать ни одного, даже самого маленького движения вперед. Ноги тряслись крупной, противной, старческой дрожью, легкие категорически отказывались принимать эту удушливую, забитую пылью смесь, требуя чистого воздуха. Сердце колотилось гдето у самого основания пересохшего горла, торопливо, с перебоями отсчитывая последние удары перед тем, как окончательно разорваться на куски. Ариана с глухим стуком врезалась мне в спину и повисла, тяжело, рваным ритмом дыша мне прямо в шею.

Нам нужно укрытие. Настоящее, крепкое укрытие. Массивная скала, глубокая пещера, провал в твердой земле — что угодно, лишь бы там не было этого проклятого, сбивающего с ног напора.

Но как, черт возьми, найти его в этом бесконечном ревущем хаосе, где нет ни света, ни звука, ни единого, самого завалящего ориентира?

Я крепко зажмурил глаза под закрытыми веками, хотя разницы никакой не было — тьма оставалась тьмой. Попробовал хоть на секунду, хоть на мгновение отгородиться от обжигающей боли, от сводящего с ума рева, от удушья.

Думай. Думай, сирота. У тебя ничего нет. Зрение сдохло, забито грязью. Слух сдох, разорван ветром. Твой хваленый опыт жизни в казармах и подворотнях здесь не работает. Что у тебя осталось? Что?

И тут, через нарастающую панику и пульсирующую в висках физическую боль, пробилось странное, тяжелое, едва уловимое ощущение. То самое, которое проснулось во мне после перехода через границу областей. Моя новая, непонятная болезнь. Мой личный долг. Тот самый темный песок, та первобытная, чужеродная темень, которая теперь постоянно жила где-то глубоко внутри, сплетаясь с моими нервами, венами и мыслями.

Я всегда опасался ее. Она казалась чужой, неправильной, терпеливо ждущей своего часа, чтобы сожрать меня изнутри, вытеснить меня настоящего. Но сейчас… сейчас этот старый страх казался таким смешным, таким нелепым на фоне того кромешного пиздеца, что творился снаружи.

Мрак внутри меня был абсолютно, пугающе спокоен. Ему было глубоко, искренне плевать на бурю. Для него этот ревущий поток и летящие с бешеной скоростью тонны песка были всего лишь мелкой, незначительной рябью. Поверхностным, раздражающим шумом.

Я потянулся к нему. Осторожно, мысленно ощупывая, как спящую ядовитую змею в темном мешке.

И тьма глухо, тяжело, с готовностью отозвалась.

Это не было яркой вспышкой ослепительного света в мозгу или внезапным озарением святого пророка. Это было похоже на резкое изменение плотности окружающего пространства. Словно я вдруг стал физически, кожей чувствовать массу и гравитацию всего вокруг.

Буря, летящий песок, беснующийся шквал — все это было хаосом, непрерывным, яростным и очень плотным движением. Но где-то там, прямо впереди и чуть правее, это бесконечное движение внезапно обрывалось. Тьма внутри меня потянулась к другой тьме. К абсолютной, звенящей пустоте. К статичному, холодному, неподвижному мраку, который буря не могла пробить и заполнить.

И тут меня ударило — не красивыми словами, а нутром, разом, как ледяной водой за шиворот. Всё это время я гонялся за светом. За искрой Арианы, за далекими зарницами, за столбом на горизонте. Считал свет, берёг его, полз от пятна к пятну, как тупой, слепой мотылёк на пламя. А свет всего лишь показывал вещи. Метил точки в темноте: тут камень, там тварь, здесь обрыв. Но между этими точками было что-то ещё — то, в чём они висели, на чём держались. Само пространство. Сама темнота. Свет говорил, где вещь. А темнота была тем, где всё.

И если перестать цепляться за свет на поверхности вещей, а нащупать саму глубину — промежутки, пустоты, вес неподвижного камня, — слепота переставала быть слепотой. Я не видел бурю. Зато я отчетливо, всем существом чувствовал, где её нет.

Укрытие. Сгущение тьмы. Зачаток того самого чувства, которое я позже стану называть простым и емким словом — «тьма водит».

Доверять какому-то новому, мистическому темному чутью, когда на кону стоят три изломанные жизни, — чистой воды безумие. Шаг в бездну с закрытыми глазами. Но у меня просто не было выбора. Обычные человеческие чувства были полностью выведены из строя. Пришлось с тяжестью дернуть рычаг запасного двигателя, даже если он работал на проклятиях и чужой, непонятной мне магии.

Я изо всех оставшихся сил дернул Ариану за руку, грубо показывая новое, неочевидное направление.

— ТУДА! — заорал я в ревущую серую пустоту, прямо навстречу ветру.

Я не знал, услышала ли она, поняла ли мой судорожный жест, но сопротивления не последовало. Мы неуклюже, спотыкаясь и падая, развернулись.

Идти по этому внутреннему, невидимому компасу было сущей, изощренной пыткой. Ощущение пустоты было крайне зыбким, оно то напрочь пропадало, когда очередной плотный шквал сбивал меня с ног и глушил все чувства, то возвращалось, гулко и ритмично пульсируя где-то глубоко под ребрами, как второе сердце. Я ощущал себя слепым, только что родившимся щенком, который упорно,