Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

сквозь самую плотную ткань нашей скудной одежды, забивалась в нос, в уши, невыносимо громко, до зубной боли скрипела на эмали. Каждый новый порыв шквала швырял в нас миллионы крошечных, невидимых глазу лезвий. Они секли открытые участки кожи с какой-то изощренной, поистине садистской злобой. Я отчетливо, клеточкой за клеточкой, понимал, как на впалых щеках, на худой шее, на тыльной стороне содранных ладоней появляются десятки, сотни, тысячи микроскопических кровоточащих ссадин. Лицо горело так ярко и больно, словно меня сперва со всей дури окунули головой в улей с разъяренными осами, а потом, для верности, чтобы уж наверняка, щедро плеснули сверху серной кислотой.

Я рискнул на долю секунды приоткрыть глаза, и тут же горько, до слез пожалел об этом. Наша каменная щель была не спасением. О, нет. Она была жалкой, унизительной насмешкой над укрытием, ловушкой, в которую мы сами добровольно запрыгнули. Напор ветра закручивал тугие, плотные песчаные жгуты прямо над нашими прижатыми к земле головами, и добрая часть этой тяжелой, сыпучей массы с размаху обрушивалась вниз, прямо на нас, как мусор из опрокинутого кузова. Еще какую-то несчастную минуту назад, когда мы только бежали к этой щели, я мог различить на темном, безрадостном небе тусклые, болезненные всполохи местных зарниц — тех странных, ритмично пульсирующих световых жил, по которым мы ориентировались все эти дни. Они служили нашим надежным, безотказным компасом, единственным маяком в этом бесконечном, выматывающем душу море однообразной серости.

Но теперь… Теперь там не осталось вообще ничего.

Мутная, плотная, бешено клубящаяся пелена просто сожрала весь свет без остатка. Мир мгновенно сузился до размеров нашей каменной ямы, а потом и вовсе исчез, потонув в глухом, ревущем, первобытном мраке. Мы ослепли. В самом прямом, жестоком физическом смысле слова. Открывать глаза было не только адски, невыносимо больно, но и совершенно бессмысленно — кроме беснующейся черно-серой массы, готовой в ту же секунду выцарапать тебе роговицу до самого красного мяса, там не было ни-че-го. Пустота, заполненная болью.

Внезапно сквозь толщу курток и тел я понял: Сандра бьется. Она не просто дрожала, она конвульсивно, рывками дергалась подо мной. Ее тонкие, птичьи пальцы, похожие на сухие веточки, вцепились в рукав моей куртки с такой первобытной, нечеловеческой силой, что, казалось, сейчас прорвут плотную ткань насквозь и намертво вопьются мне в плоть, до самой кости. Я вслепую нащупал ее острое плечо, попробовал силой прижать к себе, удержать на месте, чтобы она не разбила себе голову о камни.

Она кричала. Я не слышал ни единого, даже самого слабого звука ее голоса из-за непрерывного, подавляющего рева бури, но всем своим избитым телом ощущал крупную, бьющую ее мелкой дрожью вибрацию. Осязал неестественное, струнное напряжение ее тонкой шеи и перекошенное, искаженное неподдельным, чистым животным ужасом лицо.

Для Сандры этот наш общий персональный ад был во сто крат страшнее, чем для нас с Арианой. Она и так всю свою недолгую жизнь провела в кромешной, непроглядной темноте. Ей не нужны были глаза. Ее единственным зрением, ее главной, самой прочной нитью связи с этой реальностью, ее персональной картой мира всегда был слух. Она виртуозно, как никто другой, читала пространство по отраженным звукам, по шорохам наших шагов на песке, по тяжелому, сбитому ритму чужого дыхания. Каждый камешек, упавший со скалы, говорил ей больше, чем мне — самый яркий фонарь.

А сейчас буря безжалостно, грубо, с мясом вырвала этот спасительный инструмент из ее рук. Рев потока был настолько плотным, густым и всепоглощающим, что не оставлял в дрожащем воздухе места больше ни для чего. Ни для единого шороха. Сандра просто оглохла. Среда цинично отняла у нее последний рабочий способ ориентироваться, с размаху швырнув слепую девчонку в абсолютную, непроницаемую, изолированную пустоту глухой паники.

Она забилась в моих руках, как маленькая птица с перебитыми крыльями, которую какие-то ублюдки ради забавы сунули в тесный, пыльный мешок. Я знал, я чувствовал, как колотится ее сердце — бешено, заполошно, стучась о худые ребра на самой грани разрыва. Она ударила меня сжатым кулаком в плечо, потом в подбородок. Вслепую. Отчаянно. Бессмысленно защищаясь от всего мира сразу, от этой ревущей тьмы, которая пришла ее убить.

— Тише! — решил крикнуть я, торопливо уворачиваясь от очередного случайного, но болезненного удара и прижимаясь разбитыми в кровь губами к ее виску. — Мы здесь! Держись, мелкая! Не смей сдаваться!

Абсолютно, тотально бесполезно. Мой голос был жалким, ничтожным писком раздавленной полевой мыши под тяжелыми железными колесами локомотива. Она продолжала яростно вырываться, царапаться, захлебываясь своим собственным беззвучным криком, жадно глотая грязный песок вместо спасительного воздуха. Я тяжело, не заботясь о ее синяках, навалился на нее всем своим весом. Просто чтобы она не вскочила на ноги, не попыталась в приступе слепого ужаса сбежать прочь, прямо в эту крутящуюся серую мясорубку. С другой стороны на нее так же неуклюже, придавив ее ноги, тяжело навалилась Ариана. Мы зажали ее между собой, сплелись конечностями в тугой узел, превратившись в единый, содрогающийся на ледяном, недружелюбном камне монолит из трех загнанных в глухой угол тел.

Мы лежали так минуту, две… Может, десять? Может, час? Время благополучно сдохло вместе с видимостью. В моей гудящей от непрерывного шума голове уныло крутились рваные обрывки мыслей, жалкие, заранее обреченные на провал попытки выжать из себя хоть каплю иронии, чтобы хоть как-то отгородиться от накатывающего липкого, черного отчаяния. Отличная баня, Марк. Пар в полном порядке. Щетки жестковаты, правда, дерут прямо до мяса. И банщик — контуженный на всю голову ублюдок, который решил содрать с тебя кожу живьем за твои же прошлые прегрешения. А их у тебя много, Марк, на целую роту хватит.

Но юмор не работал. Отказывался клеиться. Он казался жалким, плоским, дешевым картоном под проливным дождем. Мой внутренний сатирик просто взял и сдох, захлебнувшись черной, колючей пылью. Оставил меня один на один с первобытным, чистым, ничем не прикрытым животным ужасом.

Мой хваленый холодный рассудок, который всю мою сиротскую жизнь исправно вытаскивал меня из самого глубокого дерьма, сейчас просто жалко скулил от собственного бессилия. Я не мог ничего сделать. Вообще ничего. Я даже не видел угрозу. Я ее только осязал всем своим избитым, стертым в кровь телом. А бурю нельзя ударить в ответ кулаком по морде. Ее нельзя ловко пырнуть заточенным ножом под ребро в подворотне. Под нее нельзя хитро подстроиться, обмануть, обойти с фланга. Ее можно только стиснуть зубы и попытаться пережить. Перетерпеть.

Или сдохнуть.

И тут, как ледяной