Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Я знаю, куда именно мы сейчас идём, Ариана, — её голос был полностью лишён всяких эмоций. Абсолютно плоский, выхолощенный, как утренний отчёт армейского интенданта о списанных гнилых портянках. — И я точно знала, что на нас нападут там, у скал. Я знала, что наша фляга опустеет именно здесь, на этом самом привале. Я знала, что Марк ослепнет.

Ариана потрясенно молчала. Я слышал, как резко изменилось её дыхание. Стало чуть реже, осторожнее, поверхностнее, словно она боялась случайным вдохом спугнуть чужие страшные слова, висящие в пыльном воздухе.

— Это не интуиция, — продолжала Сандра, и в её мертвом, пустом тоне внезапно прорвалась едва уловимая, разъедающая кислотная горечь, от которой сводило скулы. — Это не большой жизненный опыт выживания в пустошах. Я это вижу. Я не угадываю, не предполагаю вероятности. Я просто вижу. Будущее накатывает на меня со спины, как разогнавшийся тяжелый товарный эшелон, и сминает в кровавую лепешку. Врезается прямо в голову. Это не дар божий, Ариана, и уж точно не благословение небес. В реальности таких, как я, называют порченой кровью. Нас грузят в железные крытые фургоны по ночам и увозят в изоляторы. И мы оттуда никогда не возвращаемся. Никто и никогда.

Над нами повисла тишина. Более плотная, гнетущая, тяжелая и удушливая, чем минуту назад. Мы выложили все свои крапленые карты на этот проклятый, равнодушный песок. Расписались в собственной полнейшей ущербности. Три сломанные калеки на самом краю бездны.

Слепой, самонадеянный проводник, по дурости носящий в груди всепожирающую тьму.

Пророчица-нелегал, чьи мозги в любой момент может переехать неотвратимым будущим. Сандра всегда казалась мне самой нормальной, самой цельной из нас. Самой стабильной и предсказуемой. Обычный солдат удачи, наемник с прямыми, как черенок лопаты, извилинами. Оказалось, ее прямая палка — это стальной рельс, по которому прямо ей в голову на полном ходу несется локомотив.

И беглая молодая аристократка, которой теперь пути назад, в приличные столичные особняки с натертым паркетом, просто нет. Сам неопровержимый факт нахождения в такой гнилой компании — неизгладимое клеймо на всю оставшуюся жизнь. Если мы чудом выживем, для нее это будет означать полную смерть в глазах её круга. Её не пустят даже на порог черного хода собственного дома.

— Очаровательная у нас подобралась компания, — наконец, очень тихо, почти шепотом произнесла Ариана.

И в её сорванном, засыпанном пылью голосе я внезапно услышал слабую, надломленную усмешку. Настоящую. Не вежливую насквозь фальшивую светскую маску, а искренний, истеричный, нервный смешок человека, который окончательно увидел всю бездонную глубину выгребной ямы, в которой оказался, и понял, что барахтаться уже поздно.

— Будет ещё лучше, — пообещала Сандра.

Я услышал шорох плотной ткани одежды о грунт. Размытое серое пятно её фигуры пошевелилось и тяжело легло на песок. Вытянулось во весь рост, раскинув руки в стороны, словно готовясь к распятию.

— Я никогда в жизни не делала этого сама. Намеренно, по своей воле. Обычно оно просто исподтишка бьёт меня по голове из-за угла. Без всякого спроса. Вышибает дух и оставляет валяться. Но сейчас мы идём в никуда. Зрение Марка возвращается слишком мучительно медленно, мы практически слепы. Наш запас прочности давно равен нулю. Нам нужно точно знать, что впереди. Если там бесконечная пустошь — мы просто не встанем с этого привала. Нет смысла рвать жилы.

— Стой! — я дёрнулся в её сторону, вытянув руку вперёд, но промахнулся, мои деревянные пальцы схватили лишь пыльный воздух из-за слепого пятна в самом центре зрения. — Ты не знаешь, как это работает! Ты не знаешь силы отдачи, когда вызываешь это сама! Тебя выжжет к чертям собачьим! Это как сунуть голову в раскаленную печь, чтобы проверить, горит ли там огонь!

— Я должна, — её тон не терпел никаких жалких возражений. Упрямство, твёрдое, холодное и монолитное, как могильная гранитная плита. — Марк, заткнись и не мешай. Ариана… слушай внимательно. Если я начну биться в судорогах, если изо рта пойдет пена — просто навались на меня и прижми к земле всем своим весом. Держи крепко. Чтобы я не сломала себе спину о камни.

— Сандра… — неуверенно, с дрожью в голосе начала Ариана, протянув к ней руку.

— Тихо! — как пастушьим кнутом отрезала Сандра.

Я уловил боковым зрением, как Сандра вытянулась на черном песке тугой, звенящей стрункой. Руки плотно прижаты вдоль туловища. Она начала дышать. Искусственно, жестко контролируемо.

Вдох. Глубокий, тягучий, как патока.

Выдох.

Медленнее.

Ещё медленнее.

Я сидел, вцепившись пальцами в холодный песок так, что под ногти забилась грязь, и слушал. Её дыхание становилось всё тише, все незаметнее. Паузы между вдохами опасно растягивались, как старые резиновые жгуты, готовые вот-вот лопнуть и хлестнуть по глазам.

Вдох.

Долгая, мучительная тишина.

Слабый, едва слышный шелестящий выдох.

Ещё более долгая, невыносимая тишина.

Я физически кожей ощущал, как окаменела сидящая слева от меня Ариана. Воздух вокруг нас, казалось, зазвенел от невыносимого напряжения. Как перед страшным ударом степной молнии, когда волосы на руках встают дыбом, а во рту появляется едкий привкус железа.

Грудь Сандры опустилась с последним выдохом.

И больше не поднялась.

Она перестала дышать. Совсем.

Я ждал первого удара ее сердца. Ждал судорожного, спасительного вдоха.

Ничего.

Прошла секунда.

Другая.

Я повернул голову вправо так сильно, что острая, колющая боль пронзила стянутые мышцы затылка. Её размытый серый силуэт лежал на черном песке абсолютно неподвижно. Как давно остывший труп. Ни малейшего движения грудной клетки. Ни малейшей дрожи ресниц. Мертвая кукла, брошенная кем-то в пыль.

— Она не дышит, — хрипло, сорванным, паническим шепотом произнес я, подаваясь вперёд всем корпусом. Мои руки затряслись от отчаянного желания схватить её за плечи и тряхнуть со всей дури, чтобы завести этот заглохший мотор, чтобы заставить ее легкие снова работать, качать этот проклятый пыльный воздух.

Тёплые, перепачканные пылью пальцы Арианы перехватили моё запястье в полете. Хватка была неожиданно железной для хрупкой аристократки. Ее ногти впились в мои сухожилия до синяков.

— Ждите, Марк, — её голос дрожал на высоких, истеричных нотах, но она держала меня намертво, не давая двинуться ни на дюйм. — Не сбивайте её. Вы убьете её, если выдернете сейчас из видения силой.

Время растянулось в липкую, бесконечную, мучительную нить. Я начал задыхаться сам. Мои собственные лёгкие словно забыли, как нужно работать, солидарно сократившись в груди тугим узлом. Это была самая изощренная, самая жестокая пытка, какую только могли придумать эти проклятые области. Сидеть в слепой, густой темноте, не имея возможности ничем помочь, и слушать абсолютную, могильную тишину чужой остановки сердца.

В сиротском приюте я