Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Мы шли. Точнее, шли они, а я тупо переставлял ноги, как деревянный болванчик, чувствуя, как с каждым неловким движением сухожилия под коленями натягиваются до предела, готовые лопнуть с мерзким звуком, словно перетянутые струны паршивой трактирной лютни. Ботинки набрали в себя столько жесткого песка, что казались отлитыми из свинца. Каждый подъем стопы давался с таким невероятным трудом, будто я вытягивал ноги из густой, засасывающей болотной топи.

Слепота — это вовсе не когда вокруг просто темно. Темно бывает ночью в казарме, когда ты лежишь на жесткой казенной койке и смотришь в потолок, точно зная, что там, наверху, есть подгнившие балки, сырость и пыльная паутина. Темно бывает в карцере приюта, когда тебя запирают за драку с надзирателем, и ты сидишь на холодном каменном полу, обхватив колени руками. Но даже там, в этой темноте, всегда есть объем. Там есть пространство, которое можно пощупать руками, углы, в которые можно забиться спиной, сквозняк, который можно поймать горячей щекой.

Слепота областей — это совершенно иная тварь. Это когда мир сжимается до размеров твоего собственного черепа, а снаружи, за стенками кости, остаётся только монотонный, сводящий с ума хруст песка под чужими подошвами и сухой, мертвый запах пыли. Ты заперт в костяной коробке наедине со своими мыслями, и, видит бог, это исключительно дерьмовая компания. Мысли у меня всегда были паршивыми, а теперь они ещё и начали откровенно отдавать кислятиной скорой смерти.

Я вцепился в левый рукав Сандры так, что у меня свело фаланги пальцев. Ткань ее куртки намертво задубела от въевшегося пота и пыли, превратившись в грубый наждак, стирающий кожу на моих руках. Сандра шла ровно, без рывков, экономя каждое движение своего тела, как старый солдат, отмахавший пешком полстраны на одних сухарях и злой воле. Слева моя ладонь тяжелым грузом лежала на плече Арианы. Аристократка была значительно ниже ростом, и мне приходилось сутулиться, чтобы не стаскивать её назад своим весом. Её плечо под моей рукой казалось острым, до звона напряженным камнем. Она дышала тяжело, с влажным присвистом, но упрямо не сбавляла шаг.

Они не жаловались. Ни разу за эти бесконечные часы слепого хода. Ни одного упрека, ни одного тяжелого вздоха о том, что без меня, без этой стопудовой колоды на шее, они ушли бы вдвое дальше и быстрее.

Меня это бесило. Злило до скрипа зубов. Жалость к себе — дрянное чувство, годное разве что для завсегдатаев дешевых портовых пивных, но чужое благородство, когда ты висишь на нем мертвым грузом, давит еще сильнее, размазывая остатки твоей гордости по черному грунту. Я бы предпочел, чтобы они в голос ругались. Чтобы Сандра зло огрызнулась на то, как я оттягиваю ей рукав вниз, сбивая ей дыхание. Чтобы Ариана прошипела сквозь зубы, что я в очередной раз отдавил ей ногу своими неповоротливыми ботинками, и пообещала высечь меня на конюшне, если мы когда-нибудь выберемся к людям. Но они молчали. Только хруст, хруст, хруст. И мое собственное сиплое дыхание, царапающее пересохшую, как старая подошва, гортань.

Но где-то между четырнадцатым и пятнадцатым привалом — хотя я мог сбиться со счета еще пару остановок назад, когда мозги начали откровенно плавиться от жажды — случилось нечто.

Это началось не как божественная вспышка света, разрывающая небеса, или внезапное чудо исцеления. Здесь, за вратами, чудес отродясь не бывает, бывают только временные отсрочки приговора, за которые всё равно придётся платить собственной кровью. Просто глухая, ватная чернота перед моими глазами начала медленно линять по краям. Словно старая, дешевая краска на отсыревшем холсте стала покрываться густой сетью мелких трещин и отслаиваться кусками, обнажая грязную, замызганную серость изнанки.

Сначала я решил, что это конец. Что от чудовищного обезвоживания, крайней усталости и боли мой собственный высыхающий мозг начал рисовать жалкие галлюцинации на внутренней стороне век, пытаясь развлечь меня перед тем, как окончательно отключиться и сдохнуть в пыли. Я моргнул. Больно, словно под веки щедро, от души сыпанули битого стекла. Слезы не выступили — в теле просто не осталось ни капли лишней влаги для такой роскоши. Но когда я открыл глаза снова, серая, дрожащая муть по периферии никуда не делась.

Центр моего зрения всё ещё оставался залит непроницаемым мраком, плотным и тяжелым, как просмоленная корабельная доска. Будто кто-то с размаху вбил мне прямо в зрачки по длинному черному гвоздю с широкой шляпкой. Но если я скашивал глаза вправо, до рези в глазных яблоках, до подкатывающей к горлу кислой тошноты — сквозь размытую, плавающую пелену смутно угадывалось тёмное движущееся пятно. Пятно дергалось в такт моим шагам. Куртка Сандры. Я стиснул зубы и скосил глаза влево, преодолевая болезненный спазм мышц шеи. Там тоже колыхалось пятно, чуть повыше, с прямой, как палка, спиной. Ариана.

Мир нехотя возвращался ко мне. Робко, грязно, через заляпанное, мутное стекло замочной скважины, но он возвращался. Это было не зрение хищника, не ясный взор здорового человека, но это было в тысячу раз лучше, чем тот глухой, наглухо заколоченный гроб, в котором я барахтался до этого.

Я ничего им не сказал. Слишком шаткая, тонкая надежда, чтобы делить её на троих. Если я сейчас радостно закричу «я вижу!», а через минуту чернота снова с хрустом захлопнется, как крышка гроба, это убьет наш настрой вернее, чем голод и холод. К тому же, для того, чтобы просто переставлять неподъемные ноги и висеть на их измученных плечах, мне совершенно не нужно было видеть линию горизонта.

Шаг. Шаг. Очередной осточертевший хруст песка.

Ариана остановилась. Внезапно, без всякого предупреждения. Я по инерции сделал еще полшага вперед и всей массой тяжело навалился на её плечо, едва не впечатав девушку лицом в грунт. Она выдержала мой вес. Колени её заметно дрогнули, подломились, но она чудом не пошатнулась.

— Пятнадцатый привал, — её голос звучал так, словно она долго и вдумчиво жевала сухой степной камыш. Бумага, с усилием трущаяся о шершавый камень.

Выученная, насмерть вбитая розгами вежливость старого дома никуда не делась. Она всё ещё держала осанку и правильный тон, но сквозь фасад старинного дворянского воспитания уже явственно, как сочащиеся кровью раны, проступали глубокие, уродливые трещины предельной усталости. И глухой, затаённой, ядовитой злости на весь этот неправильный мир, в котором не было мягких перин,