Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я ждал ещё. Двадцать глухих ударов сердца. Тридцать. Полсотни. Я до боли вслушивался в собственные ослепшие глаза: ну давай, прорежься, затеплится ли хоть по краю серое, проскочит ли хоть искра света. Не затеплилось.

Темнота, которую я так легко и с облегчением отпустил обратно в степь, своё с собой забирать не стала. Она оставила себе мои глаза в качестве законного залога. И не сказала, когда мне их выкупать.

Я стоял на пустой каменистой дороге. За спиной у меня остались девять смертоносных тварей. Впереди лежал долгий, изматывающий путь к грозовому фронту. А я не видел ни того, ни другого. Тьма взяла моё зрение в уплату за три спасённые жизни и пока отдавать не спешила. Отдаст ли она его к утру, к завтрашнему привалу, через год или не отдаст уже никогда — об этом она мне докладывать не сочла нужным.

Сразу я девочкам ничего не сказал. Старая приютская привычка сработала раньше разума: никогда не показывай, где у тебя уязвимое место, где у тебя пусто. Я упёрся здоровой рукой в колено, сделал независимый вид, что встаю сам, шагнул вперёд с привычной уверенностью — и тут же, как слепой котёнок, с размаху ткнулся больным плечом в торчащий камень, которого в упор не видел. Едва не сел обратно в песок, нелепо взмахнув руками, пытаясь поймать равновесие.

— Ты не видишь, — сказала Сандра.

Она это не спросила. Она это констатировала. Она всю свою жизнь слышала, как ходит слепой человек; она знала эту неуверенную, осторожную поступь на себе, по своим собственным набитым шишкам.

— Не вижу, — коротко признался я. Врать дальше было бессмысленно и глупо.

Сандра помолчала. Лицо её, насколько я помнил, всегда оставалось непроницаемым. Потом она заговорила — буднично, ровно, совершенно без той липкой жалости, которую я так ненавидел. Тем же самым сухим, спокойным голосом, каким сообщают, что вода во фляге на исходе.

— Вернётся, — отрезала она. — Ты зрячим родился. Твоё тело своё помнит, и привычку видеть оно держит крепко. Это не моё увечье, не навсегда.

Она шагнула ближе, поймала мою руку в темноте, привычно и уверенно устроила её у себя на плече. Поудобнее. На долгую, трудную дорогу, которая нам ещё предстояла.

— У меня такой привычки не было, мне и возвращаться было некуда, — добавила она так же спокойно. — А ты потерпи. День потерпи, может, два. Поведу пока тебя. Должна же я тебе хоть раз вернуть должок.

Вернуть. Я усмехнулся про себя разбитыми, солоноватыми от крови губами. За те четыре крошечных глотка воды на страшном венце. За ту флягу-доверие, которую я ей протянул. Слепая девчонка собиралась вести слепого парня через смертельную степь и на полном серьёзе считала это справедливой уплатой по долгу, которого я с неё никогда не брал и брать не собирался.

С другой стороны раздался шорох осыпающихся камней. Ариана подошла молча. Она не стала перекидываться словами, не стала задавать неудобные вопросы, которые наверняка жгли ей язык. Она просто взяла меня за левую, висящую плетью руку — не за ремень на поясе, как раньше, а за саму руку. Как берут того, кто совершенно беспомощен и кого теперь ведут.

Дочь света не спросила, что это была за вязкая, пугающая тьма вокруг нас. Не сейчас. Для этого будет время потом. Она просто переложила мою безвольную ладонь себе на плечо — точно так же, как я сам перекладывал её ладонь сотню раз до этого, когда вёл их обеих через кошмар.

И мы пошли дальше.

Теперь они вели меня вдвоём. Сандра слушала степь за нас троих, своими невероятными ушами ловя каждый малейший шорох сухого ветра. Ариана смотрела за нас троих, выискивая во вспышках зарниц безопасный, ровный путь. А я шёл посередине, тяжело опираясь на обеих, и не видел перед собой ничего, кроме сплошной, безразличной, непроглядной черноты.

Всю эту долгую дорогу по мёртвой степи я был тем, кто ведёт. Парнем, который слышит куда хуже Сандры, который видит хуже любого зрячего, но упрямо идёт впереди и сам решает, куда мы свернём. Тем, кому, по большому счёту, никто в этом мире не нужен. Население один человек, сам себе и казначей, и войско, и судья.

А теперь меня осторожно вели за руки через беспросветный мрак. Слепого и беспомощного, как саму Сандру там, на каменном венце. Как забытый на вокзале саквояж, который с трудом тащат по длинному тёмному коридору к выходу. Глаза свои я добровольно отдал темноте в уплату за их жизни, и она их пока не вернула.

Вернёт ли она их вообще — мне никто не обещал. Счёт в этой игре вела она. И правила тоже устанавливала она.

Глава 26. Клятва трио

Шаг. Правая нога уходит в вязкое крошево. Вытянуть её, превозмогая тупую, ноющую боль в забитом мышцами бедре. Перенести вес всего тела. Шаг. Левая нога. Хруст. И снова этот проклятый хруст.

Считать шаги — верный способ окончательно свихнуться, но если я перестану это делать, то просто забуду, как ходить. Говорят, если преисподняя всё-таки существует, там обязательно варят грешников в огромных чугунных котлах с кипящей смолой под заунывные монотонные хоралы. Брехня полная. Смола стоит приличных денег, дрова нужно рубить топором до седьмого пота, а котлы — регулярно скоблить от накипи и пригоревшего мяса. Настоящий ад предельно дешев в обслуживании. Там просто заставляют идти вслепую по бескрайнему чёрному песку. Часами. Сутками. Вечность.

Ты идёшь, намертво, до побелевших костяшек вцепившись одной рукой в жёсткую ткань одежды Сандры, другой опираясь на хрупкое, острое плечо Арианы, и чувствуешь себя самым бесполезным, тяжелым и никчемным куском мяса во всех обозримых областях.

Всю дорогу по этой проклятой, выжженной степи я был тем, кто ведёт. Я был глазами, ушами и единственным чутьём нашего крошечного, чудом уцелевшего отряда. Человеком, которому, по большому счету, никто никогда не был нужен. Суверенное государство с населением в одного озлобленного жителя: сам себе казна, сам себе армия, сам себе трибунал и расстрельная команда у грязной кирпичной стенки. А теперь меня вели за ручку сквозь непроницаемую, густую, как деготь, черноту. Слепого, беспомощного и отчаянно тяжелого.

Я болтался между девушками, как плохо завязанный мешок с сырой требухой, сбивая им ритм шага и заставляя тратить последние, выскребенные со дна крохи