Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Она рванула отовсюду разом. Из всей необъятной чёрной степи, из-под каждого холодного камня, из каждой невидимой глазу трещины в сухой земле. Она обрушилась на меня так стремительно, будто долгие века сидела на цепи и ждала, когда же её наконец позовут в полную силу, когда разрешат развернуться и показать себя во всей красе. Вчерашний песок убитой твари, что впитался в мою горячую кровь и погасил часть моего стихийного долга, она отлично помнила. Теперь она шла ко мне не как подневольная пленница, которую тащат волоком, а как старая, верная и вечно голодная собака. Она шла ко мне охотно, с жадной радостью.

И это было стократ хуже, чем нехотя. Это ледяное, жадное, услужливое послушание пугало меня до крупной дрожи в коленях куда больше её прежнего тупого упрямства.

Непроглядность натекла на меня невидимым, ледяным потоком. Она загустела в воздухе, стала плотной, как стоячая вода на большой глубине. Она легла на мои плечи неподъёмно тяжёлым, стылым плащом и тут же потекла дальше — по левой руке к крепко сжатым пальцам Сандры, по правому плечу к напряжённой ладони Арианы.

Сандра вздрогнула. Один раз, очень коротко, резко, как от сильного удара током в обнажённый нерв. Я отчётливо услышал, как она до зубовного скрежета сжала челюсти. Тонкая жилка под моими пальцами на её запястье дёрнулась, забилась раненой птицей, готовой вырваться — и тут же снова пошла ровно, медленно и мерно. Эта слепая приютская девчонка взяла себя в железные руки за один-единственный, судорожный удар сердца.

Ариана не вздрогнула. Она просто застыла. Пальцы её на моём плече мгновенно окаменели, впились в ткань грязной куртки и в плоть под ней с нечеловеческой, отчаянной силой. Дочь дома света, выросшая среди торжественных гимнов лучам, воспитанная в строгом почтении к огню, поняла, что именно на неё сейчас легло. Поняла раньше, чем я успел бы выдавить из себя хоть одно слово жалкого оправдания.

Свод накрыл нас всех троих. Холодный. Живой. Абсолютно, пугающе послушный моей воле. Он держался исключительно на одной моей натянутой, звенящей, как струна, решимости.

«Стой, — сказал я ему мысленно, до боли стискивая зубы. — Не десять шагов. Этого ничтожно мало. Больше. Накрой нас всех и накрой дорогу перед нами, до самих монстров».

И он покорно раздался. Раздвинулся в стороны не на жалкие десять шагов, как в каморке убежища, а на добрую полсотню. Я почти физически чувствовал его дрожащий, зыбкий край где-то там впереди, у первой пары невидимых вражеских глаз.

Тянуть эту густую, упругую, сопротивляющуюся массу на такую ширь оказалось непосильно, адски тяжело. Жилы на моей шее мгновенно вздулись толстыми, горячими канатами. В висках застучал тяжёлый кузнечный молот, отмеряя короткие секунды. Дыхание сбилось, превратившись в сиплый хрип загнанной лошади. Я держал эту исполинскую невидимую махину на одних жилах, на одном голом упрямстве, и уже сейчас, на первых же секундах, отчётливо понимал, что долго так не выстою. Меня просто расплющит в кровавую лепёшку под этим давлением.

А потом непроглядность взяла своё.

Плату она брала всегда и строго вперёд — это я знал ещё с первой ночной пробы, когда временно ослеп, провалившись до Сандриного уровня, и с размаху принял на себя всю заглушённую до того телесную боль разом. Но тогда я брал скромный свод всего на десять шагов. И только для себя одного. Теперь я натянул его на полсотни шагов, накрыв площадь, достаточную для маневра, и закрыл под ним нас троих.

И мгла, не торгуясь, выставила мне счёт по новой, грабительской цене.

Зрение у меня погасло.

Оно не размылось мутной пеленой, не затуманилось серой дымкой, как в прошлый раз. Оно погасло наглухо. В абсолютный, звенящий ноль. В ту самую бездонную, непроницаемую черноту, что я сейчас набросил на пустошь. Ещё секунду назад я различал хотя бы тусклый, серый отлив на собственных закрытых веках, чувствовал призрачные, едва уловимые очертания высоких скал — и вот не стало ничего. Мир просто задули, как оплывшую свечу.

Я резко махнул перед лицом свободной рукой и не увидел ни руки, ни даже размытого следа от движения. Меня сильно качнуло в сторону; внутренний компас, лишившись зрительной опоры, сошёл с ума. Я вдруг перестал понимать, где верх, где низ, где под растоптанными подошвами сапог твердь, а где зияющая пустота.

Никогда ещё в своей недолгой, дрянной, перебитой жизни я не был слеп по-настоящему. И первое, что поднялось во мне из самых тёмных глубин желудка к горлу, была не боль от воспалённых ран. Это была чистая, незамутнённая паника. Мутная, липкая, первобытная, унизительно детская паника из тех давних времён, когда за тобой гонятся в темноте приютских подвалов старшие, и инстинкт велит только одно — бежать незнамо куда, биться головой о кирпичные стены, орать благим матом.

Я стиснул эту панику в кулак. Вдавил её обратно в живот с такой бешеной силой, что заныли треснувшие рёбра. Бежать здесь означало умереть в пасти твари за три жалкие секунды.

Я стоял посреди девяти смертоносных монстров. Слепой, как Сандра.

Нет, всё было гораздо хуже. Я был слепее Сандры. Потому что она в этой плотной темноте была дома. Она жила в ней всегда, от первого вздоха, она знала её неписаные законы и её архитектуру. А я в неё только что провалился вниз головой с большой высоты и размазался по дну, совершенно не понимая, как тут вообще дышать.

Слепой собирался повести слепую. Вернее — уже и не повёл. Вести мне было решительно нечем. Я стал просто куском напряжённого, потеющего мяса, живой гирей, которая тянет жилы и из последних сил держит свод.

* * *

— Марк? — сухой, до предела деловитый Сандрин шёпот раздался у самого моего уха. Она чутко поймала мой неверный, заваливающийся на бок шаг и намертво вцепилась в запястье, не давая позорно упасть на колени. — Что с тобой.

Она не спрашивала. Она утверждала железный факт: со мной что-то не так, система дала сбой.

— Ослеп, — сказал я одними пересохшими, потрескавшимися губами, едва шевеля непослушным языком. — Совсем. В полный ноль. Веди ты.

Я ждал, что она испугается. Что запаникует, что поймёт: мы обречены, наш единственный зрячий поводырь и защитник сломался. Зря ждал. Слепота была её законной, неоспоримой землёй, её вотчиной, единственной территорией в этом проклятом мире, где она ходила увереннее и быстрее всякого зрячего гордеца. И вот теперь эта страшная ничья земля стала у нас одной на двоих.

— Тогда слушай меня очень внимательно, — сказала она всё