Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

И тут пришла боль.

Она ударила не мелким, раздражающим уколом — она обрушилась на меня гигантским, сокрушительным валом, в один миг снеся все выстроенные плотины воли. Та самая боль, что я кропотливо копил, глушил, терпел неделями, прятал по самым дальним углам сознания, вдруг поднялась вся разом. Будто с моих воспалённых, гноящихся ран одним безжалостным, резким движением содрали все присохшие грязные повязки вместе с мясом.

Левая кисть, в которую глубоко впивались зубы, разорванное когтями в лоскуты предплечье, треснувшие от удара рёбра, распухшее, пульсирующее колено, ноющее плечо от тяжёлого удара шеста — всё это закричало во мне одновременно, в полную силу, в тысячу невыносимых голосов. Мгла брезгливо вернула мне мой старый, отложенный долг боли, от которого я так удобно избавился куполом, и тут же, не дав даже вздохнуть, накинула сверху новый, свежий процент за свои услуги.

Мои колени подогнулись сами собой, суставы отказали. Я стал стремительно оседать на песок. В пересохшем горле раскалённым, колючим шаром вспух отчаянный, животный крик — тот самый громкий, неконтролируемый вопль боли, на который эти степные твари идут, как на зов охотничьей трубы. Я рванул челюсти навстречу друг другу, неистово закусил этот рвущийся наружу крик, проглотил его вместе со спёртым воздухом, удавил на самом корню. Зубы глубоко пробили нижнюю губу, и в рот хлынула кровь, густая, солоноватая и тошнотворно тёплая.

Меня сильно повело в сторону, я почти упал, потеряв ориентацию, но Ариана поймала меня.

Её узкая, удивительно горячая ладонь на моём правом плече стиснулась — жёстко, решительно, до новых синяков поверх старых. И в этом отчаянном, стальном пожатии я понял абсолютно всё. Я понял, что её быстрый ум уже всё сложил в одну ясную картину. Что это за густая, осязаемая, чужая тьма вокруг нас. Кто я такой, если эта проклятая тьма меня беспрекословно слушается. И чем за такое дьявольское фокусничество щедро платят в просвещённом мире людей, где безраздельно заправляют старшие дома.

Она поняла это в полной мере — и не отдернула руку, как от прокажённого. Не отшатнулась в священном ужасе. Не закричала, призывая очистительный огонь.

Она стиснула мою плотную куртку и плоть под ней ещё крепче, до боли. И с невероятной для её хрупкого сложения силой шагнула вперёд, толкая меня плечом, заставляя силой выпрямиться, держа на себе львиную долю моего веса, чтобы я не рухнул беспомощным кулем посреди девяти убийц. Дочь дома света, благородная светоносица, которую с самых нежных пелёнок, с первых молитв учили, что мгла — это главный враг, вечная погибель и невыразимая мерзость, теперь тащила грязного кошмарника за плечо сквозь тьму, им же и поднятую. И молчала. Ни единого слова упрёка, ни вздоха возмущения.

Между ослепительными вспышками зарниц пустошь снова проваливалась в полную, непроницаемую черноту. И слепы в ней теперь были все мы трое, уравненные мраком. Меня ослепила непомерная плата за растянутый свод, девочек ослепила сама плотная тьма моего щита — свет она без разбора гасила всем. Одной только Сандре слепнуть было некуда, она оставалась в своей привычной, безопасной стихии.

В эту самую чёрную дыру, где время, казалось, словно остановилось, Сандра вдруг судорожно стиснула мне запястье. Сжала так, что громко хрустнули кости. Знак был предельно ясен: стой. Замри. Обомри. Не смей даже дышать.

Я застыл, боясь сделать даже самый поверхностный вдох. Совсем близко от нас. Не дальше чем в одном коротком шаге.

Мимо прошло что-то огромное, невероятно тяжёлое и абсолютно беззвучное. Я не слышал стука его когтей о камни, не видел даже размытого силуэта, я только всей кожей лица, каждой открытой порой понял: рядом прокатилась близкая, стылая, плотная волна воздуха. Она разила сухой пылью, застарелой кровью и гнилой мертвечиной. Тварь прошла плотной, массивной тушей, в полушаге от моего левого плеча — и сгинула в ночи.

Она тяжело брела через проход по своим тёмным, звериным делам, пересекая нашу невидимую тропу. И не учуяла трёх живых, потных людей, замерших в шаге от её морды. Нас троих здесь для неё просто не существовало. Мы были начисто стёрты из её хищного мира.

Мгла держала намертво. Свои деньги она отрабатывала честно.

Я не дышал, казалось, целую вечность, пока Сандра наконец не разжала сведенные судорогой пальцы на моём запястье. Моё сердце в груди колотилось с такой бешеной силой, отбивая пулемётную дробь о больные рёбра, что я всерьёз испугался — не услыхали бы эти живые локаторы хотя бы его стук?

Не услыхали. Твари не охотились на стук чужого сердца, им нужен был голос, открытый крик, явный звук страха. Мой страх, к счастью, оставался абсолютно беззвучным.

* * *

На самой середине дуги, когда мы миновали уже четверых, меня едва не сломало пополам.

Воспалённая боль в теле и растянутый свод над головой тянули из меня жилы в две разные стороны разом. Воля, на которой всё это хлипкое сооружение держалось, поползла по швам, затрещала, как старая, гнилая парусина на штормовом ветру. Темнота начала стремительно истончаться. Я чуял это всем своим вывернутым наизнанку нутром — по дальнему краю, там, у массивных спин последних сидящих тварей, она теряла густоту, становилась прозрачной, рыхлой.

И ровно в этот самый гибельный миг Сандра шепнула, едва шевеля сухими губами:

— Стой. Сейчас зарница.

Она, слепая от рождения, и безмолвным зарницам вела точный, безошибочный счёт. Она знала их неумолимый ход наперёд, впитала этот ритм вместе со страхом.

— На счёт три встанет. Держи свою тьму, Марк. Слышишь? Держи её.

На счёт три. А мой спасительный купол уже тёк сквозь пальцы, как ледяная вода. Порвись он сейчас, дай он слабину на вспышке — и нас всех троих высветит ослепительно белым светом. В двух жалких шагах от тварьей зубастой морды. И тогда конец.

Держать мне было больше решительно нечем. Рук нет — они отнялись от дикого напряжения. Глаз нет — они пустые и мёртвые. Ноги дрожат крупной дрожью и не держат веса тела. Резерв был пуст до самого дна.

У меня осталась только одна злость. Та самая, густая, чёрная приютская злость на собственную паршивую, невезучую жизнь, на всех самодовольных надзирателей и на этот проклятый, несправедливый мир. Злость, на которой я только и выгребал из всех передряг всегда, когда остальные ломались, сдавались и начинали жалко скулить.

Я вцепился этой яростью в расползающийся на лоскуты купол так, как вцепляются ободранными в кровь пальцами в острый край обрыва, с которого уже срываются в пропасть. Я рванул его обратно