Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

расторопных слуг с подносами и горячей ванны. Она не истерила. Аристократов учат умирать так же правильно и эстетично, как и держать серебряную вилку за обедом. Видимо, в их особняках есть отдельный предмет — изящное подыхание в пустошах.

Мы рухнули на песок. Одновременно, словно кто-то перерезал невидимые нити, на которых мы болтались. Никто не заботился о том, чтобы расстелить походные плащи, выровнять площадку от крупных камней или найти место помягче. Я просто разжал непослушные пальцы и грузно осел вниз, скрестив ноги. Отпустил их одежды. Кисти рук мгновенно свело судорогой от долгого, непрерывного напряжения — пришлось силой разгибать скрюченные пальцы левой руки правой рукой, с противным хрустом ломая болезненный спазм.

Вокруг стояла мёртвая, тяжелая, звенящая в ушах тишина. В этой проклятой богами степи не было ни единого звука, кроме нашего собственного хриплого, рваного дыхания. Воздух казался густым, плотным от невидимой пыли. Он царапал воспаленные лёгкие при каждом вдохе, оседал на зубах мерзким скрипучим налетом, намертво забивал ноздри. Каждая попытка втянуть в себя воздух превращалась в маленькую пытку.

Я услышал шорох плотной ткани, сухое шуршание кожаных ремней. Затем тихий, пугающе громкий в этой пустоте звякающий звук откручиваемой крышки.

Фляга. Металлическая армейская фляга. Наш единственный бог на сегодня, которому мы были готовы исступленно поклоняться, разбив лбы в кровь.

Ариана потрясла её.

Звук был по-настоящему страшным. Никакого обнадеживающего бульканья. Никакого тяжелого плеска воды, обещающего жизнь и спасение. Внутри пустого металлического нутра что-то коротко и глухо ударилось о стенку. Раз — и всё. Жалкая капля. Может, две. Слёзы жадного ростовщика.

— Вода в дно, — ровно констатировала Сандра. Её голос донёсся откуда-то справа. Без надрыва. Без истерики. Простой, голый факт, острый, как разделочный нож мясника.

Я осторожно повернул голову. Размытое, подрагивающее серое пятно её фигуры сидело на песке, ссутулившись, намертво обхватив колени руками. Она смотрела куда-то в никуда, в бесконечную черноту перед собой.

— Сколько? — спросил я. Мой собственный голос неприятно испугал меня самого. Скрежет заржавевшей, давно не смазанной дверной петли в заброшенном склепе.

— Три глотка, — ответила Ариана.

В её тоне не было ни паники, ни мольбы, ни отчаяния. Только сухая, жестокая, безжалостная арифметика областей. Математика выживания, где остаток всегда неотвратимо стремится к нулю, а цена малейшей ошибки — твой собственный высушенный на ветру труп.

— Если быть предельно аккуратными.

Три глотка. Не каждому из нас. Всего три глотка на всех. На три пересохшие глотки, в которых давно обосновалась колючая проволока.

Это не утолит жажду. Это не вернёт силу дрожащим мышцам, не прочистит затуманенные мозги. Это просто жалкая подачка бунтующему организму. Она лишь смажет пересохшие, трескающиеся до крови пищеводы ровно настолько, чтобы мы могли прохрипеть в этой темноте ещё пару часов перед тем, как окончательно свалиться в черный песок и стать его питательной средой. Я чувствовал, как распухший язык мгновенно, намертво прилип к шершавому нёбу от одной только мелькнувшей мысли о влаге. Горло сжалось болезненным спазмом. Пустой желудок скрутило тугим узлом.

— Пейте, Марк, — хрипло сказала Ариана.

Я боковым, изувеченным зрением уловил, как размытое светлое пятно её руки протянуло флягу в мою сторону. Прямо ко мне. Она никогда не просила для себя. Всегда предлагала первой. Идиотская, самоубийственная, неискоренимая гордость старой крови, вбитая гувернерами вместе с правилами этикета за столом. Даже сейчас, когда её собственные губы наверняка потрескались до черных кровавых корок, а в горле стоял колючий ком из пыли.

— Сандра первая, — выдавил я, с трудом отталкивая её руку тыльной стороной грязной ладони.

Я услышал, как фляга перешла из рук в руки. Тихий, металлический лязг о пряжку ремня. Короткий, жадный, сдавленный звук единственного глотка. Только один. Я отчетливо слышал, как Сандра судорожно, с колоссальным усилием сглотнула, силой заставляя себя остановиться, оторвать металл от губ. Она умела контролировать себя лучше любого обстрелянного армейского ветерана. Умела отдавать приказы своему бунтующему телу. Шагать, когда рвутся связки. Остановиться, когда вода касается губ. В сиротском приюте или в штрафбате за такое умение можно было выжить. В областях это умение могло дать нам лишний час жизни. Но сейчас я слышал, как мелко дрожат ее руки, с усилием завинчивая крышку, чтобы передать флягу мне.

Фляга ткнулась мне прямо в колено. Я нащупал её негнущимися, задеревенелыми пальцами. Вмятины на металле нагрелись от наших тел. Я обхватил её обеими руками, сжимая так, словно это была величайшая святыня в мире, отлитая из чистого золота. Осторожно поднёс к лицу. Запрокинул голову, упираясь затылком в пустоту.

Жалкая, противно горячая струйка воды, отдающей ржавым железом, старым потом и горькой пылью, медленно стекла на язык. Она даже не воспринималась как мокрая — она была просто немного менее сухой, чем мой рот. Я силой, едва не вывихнув себе кисти, заставил себя оторвать горлышко фляги от губ прежде, чем звериные, первобытные инстинкты возьмут верх и я выжму из неё всё до последней капли, обрекая остальных на смерть. Тело истошно кричало: «Пей! Пей всё, ублюдок! Это твоя жизнь!», но я опустил руки на колени. Один глоток. Вода неохотно прокатилась по пищеводу крошечным, злым, царапающим комком, оставляя после себя лишь жгучую, издевательскую пустоту.

Я молча протянул флягу влево, в серое пространство. Ариана мягко забрала её из моих рук. Ещё один короткий, очень тихий звук глотка. Воздух со свистом втянулся в её пересохшие ноздри. И тихое, почти торжественное завинчивание металлической крышки по резьбе.

Всё. Пусто. Фляга превратилась в кусок бесполезного железа.

Мы сидели в тишине. Тишина давила на барабанные перепонки свинцовой тяжестью. Три глотка — это конец пути. Это финальная линия, жирная черта на песке, за которой начинается медленное, унизительное высыхание заживо.

Обезвоживание в областях — штука предельно коварная, лишенная всякого благородства и книжной романтики. Сначала ты просто перестаёшь потеть. Твоя кожа становится невыносимо горячей и сухой, как старый пергамент, пролежавший на солнцепеке. Потом у тебя начинает раскалываться голова, словно в череп раз за разом удар за ударом забивают железный клин. Потом кровь густеет, превращаясь в грязный кисель, сердце начинает биться тяжелыми, глухими толчками, пытаясь протолкнуть эту патоку по слипающимся венам. А потом ты просто садишься на землю. И больше никогда не встаешь. Твой разум еще жив, он мечется в панике, запертый в черепной коробке, но тело уже стало мертвым куском глины.

Усталость безжалостно срывает все маски и ломает все кропотливо выстроенные барьеры. Когда ты сидишь на чёрном песке, пустой изнутри, как выпотрошенная рыбья тушка, и ждёшь неминуемого, скучного конца, любые