Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Тьма недовольно огрызнулась в ответ. Она заломила новую, космическую цену за это сверхусилие. Ещё долю невыносимой боли, ещё кусок моей угасающей жизни, бери в долг, парень, после сочтёмся, счётчик тикает.

И я взял. Взял не глядя в условия договора, не торгуясь, скрипя зубами от простреливающей рези в голове, лишь бы этот чёртов шатёр над нами не порвался.

Степь полыхнула во второй раз.

Купол выдержал. Он стал втрое тоньше, чем нужно, он стал хрупким и прозрачным, он ходил ходуном и дрожал от напряжения, натянутый на одной лишь моей жгучей ненависти к поражению — но он удержал свет. Резкий белый свет зарницы прошёл по его верхушке, бесплодно скользнул по краям, и ни одна из сидящих каменными изваяниями тварей не повернула массивной морды в нашу сторону.

Зарница медленно, словно нехотя, села. Степь снова утонула в привычной спасительной ночи. Тьма вокруг нас жадно напилась с меня свежей платы и снова загустела, став надёжно непроницаемой.

— Прошли вторую линию, — выдохнула Сандра, и я впервые услышал в её ровном, сухом голосе крошечную каплю облегчения. — Третья уже дальше. Пошли. Ещё немного.

Это ободряющее «ещё немного» тянулось дольше, чем вся наша предыдущая дорога от самого каменного венца. Каждый новый, неверный, шаркающий шаг тьма отмеряла мне новой, непомерной платой. За шаг — долю боли, за долей — ещё долю накатывающей дурнотной слабости. Я шёл всё медленнее, постоянно спотыкаясь, волоча за собой и этот проклятый тяжёлый купол, и собственное, ставшее чужим, ослепшее тело, и двух уставших девчонок, которые на самом деле уже просто волокли меня на себе, из последних сил не давая упасть лицом в песок.

Кровь из разорванной руки и из прокушенной губы текла непрерывно, но я её больше не замечал. Тепло и тепло, пусть течёт, лишь бы ноги шли. Я держался за один только Сандрин голос. В этом новом, абсолютно чёрном, лишённом привычных ориентиров мире он остался единственной вещью, которая была прямой, надёжной и безусловно верной.

* * *

Полсотни шагов темноты — это и был весь мой натянутый купол, вытянутый от края до самого края. И в эти жалкие полсотни шагов помещалась вся смертоносная живая дуга тварей, перекрывших нам проход к жизни.

Я упорно отсчитывал шаги про себя, еле шевеля разбитыми губами. Считать было куда легче, чем чувствовать, как по частям разваливается тело. Тридцать шагов. Тридцать пять. Сорок.

На сорок пятом шаге Сандра потянула меня за запястье резче, куда увереннее.

— Прошли. Они остались за спиной. Ещё чуть-чуть… не отпускай свою… что там у тебя. Не бросай пока, рано.

Я тащил этот истончившийся купол ещё с десяток бесконечных шагов. Тащил через силу, на одном только тупом упрямстве, хотя тьма уже бесцеремонно драла меня изнутри острыми когтями и нагло просила всё больше. За каждый лишний, страховочный шаг она непреклонно требовала ещё долю, ещё плату моей измученной плотью.

Вот именно тогда, под невыносимой тяжестью этого растущего долга, я и дочеканил до конца ту здравую мысль, что зародилась во мне ещё вчера и которой вчера я так и не осмелился дать чёткого имени. Дал сегодня. Здесь.

Правило шестое: тьма всегда даёт в долг. Но счёт ведёт исключительно она.

Это не я, великий хозяин и повелитель стихии, решал, сколько она возьмёт за свои услуги. Решала только она. Я мог только жалобно просить: накрой нас, спрячь нас, проведи мимо зубов. А цену она назначала сама, по своему неведомому, хищному тарифу, и драла эту цену вперёд, даже не интересуясь, есть ли мне чем сегодня платить.

Свет у Арианы был устроен по-другому. Он был скупой, капризный, но честный, как старый солдат. Что в нём есть накопленного — то и выстрелит, вспыхнет и согреет. А на нуле, если сил нет, он просто не загорится, и это видно сразу, без обмана и лукавства. Темнота была устроена не как честный магазин. Темнота была как прожжённый приютский ростовщик с блатными замашками. Тот всегда даст в долг ещё и ещё, потому что точно знает: должник с крючка никуда не денется, придёт время — отдаст всё, вместе с кровью и душой.

На пятьдесят пятом шаге Сандра наконец резко остановила нас.

— Всё. Дорога пустая. Камень чистый. Гаси.

И я с невыразимым облегчением разжал невидимые пальцы разума. Я отпустил.

* * *

Темнота мгновенно сошла с нас. Она стекла с моих плеч, стекла с рук девочек обратно в степь, в свою родную, ровную чёрную ночь, из которой я её так неосторожно выдернул. Она унесла с собой и неподъёмную тяжесть купола, и тот спасительный ледяной холод, что держал нас надёжно спрятанными от чутких тварьих носов.

Как только натяжение спало, мои ноги подкосились окончательно. Я бесформенным мешком осел в мягкий песок прямо там, где стоял. Сандра молча опустилась рядом на корточки, так и не выпустив моего запястья. Ариана тяжело села с другого боку, со стоном привалившись к холодному камню.

Мы сидели втроём. Живые. Посреди чёртовой степи, которая только что должна была с гарантией нас сожрать, переварить и выплюнуть обглоданные кости. Сидели и молчали, потому что на слова не осталось ни сил, ни воздуха в лёгких, ни эмоций. Рядом тяжело, с хрипом, рвущим грудь, втягивала воздух Ариана. Сухим, воспалённым горлом надсадно сглатывала пыль Сандра.

Живые. Все трое. У нас получилось.

Я сидел, привалившись спиной к скале, и покорно ждал, когда вместе с ушедшей в песок темнотой ко мне вернётся зрение. В прошлый раз, ночью, оно вернулось. Сначала по краю, потом мутным, серым размывом, но к утру я уже видел почти нормально.

Я часто моргнул. Чернота.

Моргнул ещё раз, с силой потер глаза грязным кулаком здоровой руки. Та же абсолютная, давящая на мозги чернота. Ровная, густая, без единого просвета по краям. В ней не плавало ни серого пятна, ни тусклой тени от далёкой зарницы на веках. Я не видел даже зарева тех молний, к которым мы так отчаянно шли. Я поднёс раскрытую ладонь к самому лицу, едва не касаясь носа — и не увидел ладони. Я повернул голову туда, где, по моим расчётам, должен был сверкать шторм, наш единственный маяк и ориентир в этой бескрайней степи, — и не нашёл даже его бледных всполохов. Мир был мёртв для моих глаз.

Не вернулось.

Я раздвинул веки пальцами левой руки — может, они просто слиплись от пыли