Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

глубоко, до самого красного мяса, покрывшись жесткими черными струпьями, которые я то и дело нервно сдирал зубами, каждый раз чувствуя стойкий, тошнотворный солоноватый привкус старой меди. Моя собственная кровь стала густой, как липкая древесная патока, обжигающе горячей и совершенно не приносила долгожданного облегчения, лишь усиливая накатывающую волнами липкую тошноту. Слюна кончилась еще час назад, а может, и целую вечность назад — здесь, под воющим безжалостным песком, время сдохло вместе с нашими призрачными надеждами на чудесное спасение.

Я скосил воспаленные глаза влево, стараясь не поворачивать натруженную затекшую шею — любое резкое движение отдавалось тупой, пульсирующей болью в затылке, словно в основание черепа медленно вбивали толстый ржавый гвоздь. Ариана сидела там, в самом темном и грязном углу нашей норы, тесно прижав худые острые коленки к бледному подбородку. Ее походная куртка, когда-то добротная, купленная в хорошем магазине, теперь была изодрана в клочья и полностью сливалась с серой грязью каменных стен. Она казалась еще меньше, еще хрупче и беззащитнее, чем обычно, словно колоссальное давление бури за стенами сдавило не только каменные своды укрытия, но и ее саму, пытаясь расплющить в тонкую лепешку, грубо выкачав из нее весь оставшийся воздух. Тень от ее собственных напряженных, низко опущенных плеч накрывала ее с головой. И эти глубокие тени не были просто физическим отсутствием света, как в нормальном мире. На изнанке, на глубине Сна тени всегда голодны. Они живые, они обладают своей хищной волей. Они терпеливо ждут малейшей слабины, чтобы наброситься всем скопом и с жадностью высосать последние крохи тепла из живого тела.

Ее свет — та самая упрямая, чистая и светлая искра, которая столько раз вытаскивала наши глупые задницы из полной безнадеги, — сейчас представлял собой поистине жалкое, разрывающее сердце зрелище. Обычно он горел ровным, успокаивающим ярким пламенем, золотистым и по-домашнему теплым, как летний полдень в нормальном, давно оставленном нами мире. Он надежно отгонял ползучих тварей, он грел наши озябшие, уставшие кости на холодных ночных привалах посреди пустошей. Сейчас это был больной огрызок. Это было даже не свечение, а чахоточный, умирающий намек на то, что мы все еще дышим. Он пульсировал неровно, рвано, с жуткими запинающимися перебоями, как слабое сердце раздавленной тяжелым солдатским сапогом птицы. Тени вокруг нас, безошибочно чувствуя эту очевидную слабину, наглели с каждой минутой. Они извивались, подползали ближе по неровным стенам, мерзко терлись о наши запыленные ботинки, густо сгущались в самых темных углах, то и дело заставляя свет Арианы трусливо отступать на пару пальцев назад, отвоевывая наше крошечное безопасное пространство.

Лицо девчонки покрывала сплошная серая корка спекшейся каменной пыли. Сквозь нее отчетливо темнели две узкие, кривые мокрые дорожки от недавних слез, которые давно высохли, оставив после себя лишь грязные соленые разводы на бледной тонкой коже. Она упрямо, стиснув зубы, молчала. Ее проклятая, намертво вбитая с самого раннего детства выученная вежливость старого благородного дома не позволяла ей выть во весь голос от отчаяния, биться головой о шершавый камень или вслух, от всей души проклинать меня за то, что я повел их этой проклятой дорогой и завел в глухую братскую могилу. Хотя я отлично, в мельчайших болезненных деталях видел, как мелко и часто дрожат ее тонкие грязные пальцы, намертво вцепившиеся в грубую брезентовую ткань куртки, побелев на выпирающих костяшках.

Она никогда не жаловалась на усталость, на холод или стертые в кровь ноги. Она совершенно не умела капризничать или высокомерно требовать, как другие выходцы из ее круга. Она всегда только молча предлагала — свой спасительный теплый свет, свою слабую девичью спину под тяжелый походный рюкзак, свою единственную жизнь ради нашего общего выживания. И сейчас она просто тихо угасала. Покорно, без единого звука упрека или мольбы, и от этого становилось еще страшнее и гаже на душе. Смотреть на нее было физически невыносимо, глаза резало от стыда так сильно, будто в них насыпали толченого стекла. Каждый раз, когда я переводил на нее виноватый взгляд, чувство собственной вины било меня под дых точнее и жестче любого опытного уличного вышибалы, мгновенно выбивая дух. Я торжественно клялся вывести их из Песков. Я, черт возьми, полноправный лидер этой поломанной, собранной с бору по сосенке группы. За мной пошли. Мне безоговорочно поверили. Я с важным видом тыкал грязным пальцем в самодельную карту, уверенно заявляя, что этот маршрут чист и безопасен. Самоуверенный кусок идиота. И вот мы сидим на самом дне глубокой ямы, ждем, пока наши высохшие насквозь внутренности превратятся в сухую пыльную труху, а я не могу предложить им абсолютно ничего, кроме кислого запаха собственной гниющей заживо крови и целой горы бесполезных запоздалых сожалений.

Сандра находилась чуть поодаль, у самого узкого входа в нашу земляную кишку. Там, где бешеный вихрь снаружи то и дело со свистом забрасывал внутрь колючую гранитную крошку, больно, до крови бьющую по открытой коже лица и рук, оставляя россыпь мелких садин. Сандра сидела, скрестив длинные ноги, напряженная так сильно, что я почти слышал сухой хруст ее натянутых шейных позвонков. Она вытянулась в звенящую, готовую лопнуть от малейшего прикосновения струну. Ее длинные пальцы, тонкие и изящные, несмотря на глубоко въевшуюся под ногти черную грязь, нервно поглаживали колени. Ее голова была чуть наклонена вбок, глаза плотно закрыты. Она слушала.

Пытаться расслышать хоть что-то осмысленное в этом ревущем бесконечном хаосе — все равно что стоять прямо под грохочущим горным водопадом и пытаться услышать, как тихо падает одна единственная капля воды на мокрый камень. Или ловить тихий человеческий шепот в огромном кузнечном ряду, когда десятки здоровенных паровых молотов разом, в едином ритме бьют по раскаленным железным наковальням. Но Сандра упрямо поворачивала голову, меняла угол наклона, изо всех сил цеплялась своим проклятым уникальным чутьем за любой звук в слепой отчаянной надежде вытащить из сплошного оглушительного грохота хоть какую-то тонкую зацепку. Ритм падающих камней. Едва заметную брешь в стене бури. Скрытый безопасный проход в монолитной породе, где ветер дует иначе.

Ее невероятный, отточенный годами выживания слух всегда был нашим главным и самым грозным оружием в этих диких землях. Нашим внутренним компасом в слепых и мёртвых областей. Она ясно слышала то, что было надежно скрыто за толщей сплошного гранита, она безошибочно чувствовала еле уловимое эхо чужих крадущихся шагов за многие мили от нашей стоянки. Она могла по едва слышному звуку осыпающейся с потолка пещеры пылинки с уверенностью определить, какая именно голодная тварь ждет нас за следующим крутым поворотом,