Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

жалобный. Это был не голос гордой, уверенной носительницы света из древнего могущественного рода. Это был голос насмерть замученного слабого ребенка, который просто отчаянно хочет жить, но уже кристально ясно понимает, что неотвратимо умирает.

От этого жалкого, беспомощного звука внутри меня что-то сжалось в тугой ледяной узел. Моя привычная, годами заботливо выстроенная толстая броня из саркастичных усмешек, злых шуток и цинизма, которой я привык надежно отгораживаться от всего дерьма этого мира, дала огромную, непоправимую трещину и с тихим звоном осыпалась мне под ноги грязными осколками. Здесь было абсолютно не над чем зубоскалить. Смерть стояла в метре от нас, по-свойски, по-хозяйски облокотившись на стену нашей могилы, и просто терпеливо ждала своей очереди, точно зная, что мы уже никуда не денемся из этой мышеловки.

Сидеть здесь означало медленно, по капле, мучительно сойти с ума. Ждать, пока буря снаружи наконец выдохнется сама собой? Отличный, просто гениальный план для тех ублюдков, у кого в глубоком запасе есть хотя бы пара полных армейских фляг с чистой водой. У нас их нет. С каждой минутой, с каждым тяжелым, хриплым вдохом проклятая жажда высушивает нас изнутри, как палящее солнце высушивает выброшенную на горячий камень рыбу. Кровь в венах густеет, превращаясь в грязную черную смолу, которая с огромным, скрипящим трудом проталкивается через сердце, заставляя его биться с болезненными, рваными перебоями. Голова уже налилась тяжестью, как чугунное ядро, мысли стали вязкие, путаные, они расползаются и трусливо прячутся по темным углам сознания, как тараканы от яркого света. Мне то и дело отчетливо чудится звонкий, чистый, откровенно издевательский звук звонкой капли воды, падающей на гладкий камень где-то совсем рядом. Кап. Кап. Кап. Сладкий морок. Жестокое, изощренное издевательство моего собственного засыхающего мозга.

Буря может реветь над нашими головами еще сутки. Или двое, или целую долгую неделю. В этих нестабильных областях погода не подчиняется никаким законам здоровой логики и предсказаниям синоптиков. Мы сдохнем через несколько часов. Тихо, в жалких унизительных муках, в кровь расцарапав себе распухшее горло собственными грязными ногтями в тщетной и жалкой попытке добыть хоть каплю влаги из пересушенной плоти.

А выйти наружу прямо сейчас — значит умереть быстро, но неимоверно жутко. Песок плотно, как схватившийся цемент, забьет глотку при первом же инстинктивном крике о помощи, дикий ураганный ветер мгновенно сломает шею или сорвет мясо с костей живьем, превратив нас в куски отбивной говядины для мясной лавки.

Глухой угол. Капкан захлопнулся намертво, перебив кости ног. Сидеть здесь — значит беспомощно, со связанными руками смотреть, как девчонки медленно высыхают и умирают прямо на моих глазах. Сначала у них неизбежно начнутся сильные галлюцинации. Ариана будет громко звать маму или кого она там зовет в своем бреду, когда температура подскочит. Сандра будет биться в жестокой лихорадке, царапая стены. А я буду просто сидеть и смотреть на это, потому что мой дар — тьма — умеет только прятать, рвать и разрушать. Тьмой нельзя напоить умирающего от жажды. Тьмой нельзя согреть замерзшего человека. Тьмой нельзя вылечить раны. Я — просто ходячее оружие, наглухо запертое в железном сейфе, который сбросили в жерло действующего вулкана. Любой следующий шаг ведет прямиком в бездонную пропасть. Только у нас позиция была такой, что хуже уже просто некуда. Мы сидели на самом дне вырытой могилы, и нам оставалось только самостоятельно набросать на себя комья земли, чтобы не мучиться в томительном ожидании финала.

Я сжал кулаки так сильно, что нестриженые, забитые твердой грязью ногти пробили жесткую кожу ладоней до горячей крови. Злость. Черная, бессильная, слепая ярость на эти проклятые изменчивые области, на слепой жребий, который безжалостно бросил нас сюда подыхать, на собственную ничтожность и слабость. Я должен вытащить их во что бы то ни стало. Я всегда их вытаскивал, из любой, даже самой глубокой задницы. Шевели мозгами, Марк. Давай. Думай, кусок идиота. Ищи щель, ищи выход.

Но в голове непрерывно звенела только гулкая, раскаленная добела пустота. Ни одной здравой мысли.

Тишина внутри нашей тесной норы, так дико и страшно контрастирующая с оглушительным ревом снаружи, вдруг стала заметно плотнее. Она начала физически, словно тяжелая мокрая грязная вата, давить на барабанные перепонки, вызывая подкатывающую к горлу едкую тошноту. Я с огромным трудом поднял тяжелый взгляд на Сандру.

Она больше не сидела ровно, напряженно погруженная в свое прослушивание бушующей стихии. Она медленно опустилась на колени прямо в грязную каменную пыль, низко, почти до самого неровного пола, безвольно свесив голову. Ее худые, обтянутые грязной, порванной на острых локтях походной курткой плечи мелко ходили ходуном. Сначала я с ужасом решил, что она просто сдалась. Что даже ее железная, выкованная годами лишений воля наконец дала глубокую непоправимую трещину, и она просто беззвучно рыдает, смирившись с неизбежным концом. Но тут я увидел ее руки.

Ее длинные пальцы с невероятной, звериной силой глубоко впились в собственные виски. Костяшки побелели так сильно, что казалось, сухая обветренная кожа на них вот-вот лопнет по швам и обнажит белую кость.

— Сандра? — негромко позвал я.

Мой голос предательски дрогнул, жалко сорвался на сиплый писк, с потрохами выдав весь тот животный первобытный страх, который я так старательно прятал глубоко внутри, за привычным фасадом мрачного лидера.

Она не шелохнулась. Ее тело начала бить мелкая, частая, жуткая дрожь. Здесь, в тесной закрытой каменной кишке, густо надышанной нами тремя, было душно, как в заколоченном сосновом гробу, оставленном на полуденном солнцепеке, так что трясло ее точно не от лютого холода. Это было запредельное, почти нечеловеческое напряжение чистой воли. Я ясно видел, как туго натянулись толстые канаты сухожилий на ее худой девичьей шее, как на грязном бледном лбу рельефно выступили и бешено пульсируют синие вены.

Еще какую-то пару минут назад она была полностью раздавлена безысходностью нашей смертельной ситуации. Но сейчас в ее сгорбленной позе появилась неестественная, пугающая до чертиков жесткость закаленного металла. Она резко, дерганым рывком вскинула голову вверх. Ее бледное, измазанное серой пылью лицо исказила страшная маска чистой, незамутненной боли. Глаза были широко, до острой боли в напряженных веках распахнуты, но зрачки сузились в крошечные, колючие черные точки, которые уставились куда-то далеко сквозь шершавый камень потолка норы, сквозь воющую бурю, сквозь саму прочную ткань Сна.

И тут до меня дошло. Волосы на затылке мгновенно встали дыбом, а по спине, несмотря на удушающую жару, медленно прокатился тяжелый ледяной валик липкого пота.

Ее видения. Ее проклятый, сводящий с ума уникальный дар. Дар, за который