Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я коротко кивнул, соглашаясь. Свечка — это хорошо. Маленький, дрожащий огонек за пазухой изодранной куртки. Он не осветит нам путь во мраке. Он вообще ничего не осветит. Он нужен только для одного единственного дела — чтобы мы видели краем глаза, если обернемся, что еще существуем в этом мире. Что еще не стали летящим черным прахом.

Я тяжело встал на ноги. Каменный свод больно царапнул макушку. Втянул носом воздух, от которого тут же резануло в груди тысячей иголок. Вскинул левую руку, инстинктивно прикрывая лицо локтем, прижал подбородок к ключице, пряча глаза. До хруста стиснул зубы.

И шагнул за порог, в кромешный ад.

Удар был поистине чудовищным. Он обрушился на меня, как рухнувшая базальтовая скала, едва не швырнув обратно на острые камни норы. Черный песок хлестнул по лицу зарядом крупной каменной дроби. Кожу мгновенно обожгло, тысячи мелких лезвий впились в щеки, лоб и незащищенную шею. Воздух напрочь выбило из легких. Я попытался рефлекторно вдохнуть — и гортань обварило сухой, режущей пылью. Перед глазами поплыли багровые, пульсирующие пятна. Я намертво, до судорог зажмурился. Открыть глаза сейчас означало ослепнуть навсегда, остаться без глазных яблок.

Ремень на левом запястье резко натянулся звенящей струной — Ариана вышла следом за мной в поток. Ветер с размаху ударил в нее, отчаянно пытаясь сбить с дрожащих ног.

Слушай тьму. Не сопротивляйся.

Я отпустил свое сознание в этот ревущий, скрежещущий, раздирающий уши ад. Мой разум тянулся наружу, сквозь разрывающую мышцы боль, сквозь нарастающее удушье, щупая пространство.

И тьма покорно ответила.

Я почувствовал провал в чудовищном давлении. Едва заметный, мимолетный, как вздох. Чуть правее, на полшага. Там плотность воющего песка была на крошечную долю слабее. Там разрушительный поток раздваивался, плавно огибая невидимую, зыбкую преграду.

Шаг.

Подошва тяжелого армейского ботинка скользнула по отполированному до блеска камню. Я чудом удержал равновесие. Буря яростно ударила в левое плечо, пытаясь развернуть меня, вмять в сырую землю. Я упрямо сместился вправо. В узкую, невидимую щель. В карман спокойствия.

Еще один шаг.

Песок сек нещадно, сдирая верхний слой кожи до сукровицы. Но здесь, в этой спасительной пустоте, можно было хотя бы дышать, не рискуя порвать легкие. Тропа. Пульсирующая вена, сотканная из коротких разрывов в плотности тьмы. Я шел по ней, балансируя как пьяный над бездонной пропастью, улавливая толчки давления растерзанным в кровь лицом.

Рывок ремня сзади. Ариана делает неуверенный, скользящий шаг. За ней послушно тянется Сандра. Вес двух тел на моем запястье работал как тяжелый, надежный якорь, не давая обезумевшему ветру подхватить меня и унести прочь.

Мы шли. Молча, стиснув зубы. Я не знаю, сколько это длилось. Время в буре не существовало в принципе. Оно рассыпалось в серую пыль вместе с осыпающимся краем сна. Была только непрекращающаяся боль в раненой правой руке, превратившейся в пылающий кусок ржавого железа. Был жгучий песок в груди, дерущий бронхи. И тупое, бесконечное переставление стертых ног. Правая. Левая. Нащупать твердое дно. Шагнуть в бездну. Дважды дернуть ремень. Шаг. И еще один шаг.

Я вел нас вслепую, петляя из стороны в сторону, как загнанная собаками дичь. Уклонялся от невидимых, сокрушительных ударов воздушных глыб, падал на колени, сдирая их в кровь о камни, полз на животе, глотая пыль, снова тяжело, со стоном вставал. Находил крошечные карманы тишины, чтобы сделать два сиплых, болезненных вдоха, прежде чем черные стены снова хищно сомкнутся. Тьма послушно расступалась перед нами, узнавая во мне кровного должника. Пропускала сквозь свои безжалостные жернова, не стирая в порошок.

Моя правая нога неожиданно провалилась во что-то мягкое, податливое. Я инстинктивно, резко дернулся назад, левое колено протестующе хрустнуло. Поток тут же воспользовался оплошностью и с воем ударил сбоку под ребра. Я рухнул на бок, до ярких искр из глаз ударившись плечом о невидимый камень. Песок немедленно забил приоткрытый рот, противно захрустел на зубах. Ремень резко натянулся, больно рванув руку. Тридцать фунтов мертвого веса. Ариана споткнулась о мои вытянутые ноги и упала следом. Мы сбились в жалкую кучу скулящего мяса, которую буря принялась с радостью пережевывать.

Вставай, мысленно заорал я себе, чувствуя, как животный страх стягивает кишки ледяным, тугим узлом. Вставай, приютский ублюдок. Ты не сдохнешь здесь, не доставишь им такого удовольствия.

Я вонзил грязные ногти в гладкий камень, нащупал крошечную трещину, вцепился в нее так, что в кровь содрал подушечки пальцев. Мощным рывком, на одной только злой, первобытной упрямости, подтянул непослушное тело вперед, с трудом вставая на четвереньки.

Сандра оглохла почти сразу после выхода. Я понимал это по тому, как хаотично, без всякого ритма дергался ремень на моем запястье. В какой-то момент рывок был такой ужасающей силы, что меня едва не оторвало от спасительной земли. Сандра панически дернула дубленую кожу назад и резко в сторону. Я с огромным трудом обернулся через забитые грязью щели воспаленных глаз. Слепая стояла на острых камнях на коленях, обхватив голову руками, отчаянно раскачиваясь из стороны в сторону. Она полностью потеряла чутье. Для нее исчезли не только звуки окружающего мира, но и понятия верх, низ, право, лево. Мир превратился в сплошной, ломающий хрупкие кости гул. Она попыталась быстро поползти на четвереньках, но в панике выбрала дурное направление, неумолимо вываливаясь из тропы прямо под сокрушительный удар основного потока.

Я забыл про боль в руке. Забыл про разодранное горло. Сорвался с места, бросился к ней, рискуя быть снесенным. Схватил за жесткий воротник куртки, рванул на себя со всей накопившейся дури, грубо швыряя ее обратно на невидимую тропу. Она вцепилась в мою ногу мертвой хваткой, трясясь всем телом. Я пнул ее здоровой левой ногой. Грубо, сильно, прямо в плечо.

Очнись! Иди! — кричал мой жестокий, немой удар.

Она поняла. Сглотнула ком в горле. Кое-как, пошатываясь, поднялась, цепляясь за ремень мертвой хваткой утопающего.

Ариана пока держалась. Держалась только на проклятом упрямстве своей старой, вырождающейся крови, накрепко отказываясь сдаваться грязи и смерти. В редкие моменты секундного затишья я приоткрывал глаз и видел ее сгорбленный, дрожащий силуэт. Свет ее жалкой свечки с трудом пробивался сквозь плотную черную завесу слабым, умирающим янтарным пятном. Она шла согнувшись пополам, прижимая окровавленные руки к груди, оберегая огонек ценой сорванных в кровь ногтей. И этот тусклый, неверный свет был единственным ржавым гвоздем, на котором держался мой рассудок.

Один раз мы наткнулись на шакала-эхо.

Вернее, на то жалкое, кровавое месиво, что от него осталось в песках. Я чуть не споткнулся о его неестественно