Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

ХVIII–XIX веков, в 1810–1820 годах, принцип, сформулированный тогда, понимался и интерпретировался соответственно ситуации конца 40-х — начала 50-х годов. Не историческая, а ситуационная рефлексия наполняла это положение смыслом и вписывала в него смысл, соответствующий ситуации середины XX века.

При этом разные группы имели в виду разное: одни — тождество в формальном смысле слова, другие — единство, третьи еще что-то. Само по себе интересно, что это все значит, что за этим стоит.

Если я говорю, что логика, гносеология и онтология суть тождественные образования, то ведь смысл и содержание моих слов определяется тем, что я буду делать, как буду работать в области логики, гносеологии и оперировать этим. Отнюдь не для всех участников дискуссии эти слова имели определяющий операциональный смысл. Но для тех, кто его имел, за каждым словом стояла программа его собственных действий. И это то, что интересует меня.

— Нельзя ли считать, что это классическое определение представляло историческую реконструкцию [, например, в книге Ильенкова]?

На мой взгляд, нельзя. Я бы даже рискнул сказать, что как раз исторической реконструкции там нет ни на грамм. Там точно так же есть проспективная установка Э. В. Ильенкова.

Надо сказать, что мы все писали и продолжаем писать работы такого рода, работы, даже носящие исторический характер, которые есть не что иное, как наш проект прошедшей истории. Этот проект направляется каждым автором в будущее или в пространство теории, но никак не в пространство истории. Книга Э. В. Ильенкова является типичной работой такого рода[484].

— Существует ли книжка, которая является не проектом истории чего-либо, а историей?

Сколько угодно. «История философии» Гегеля, при всем своем по внешности проектном характере, является исторической книгой. Это теоретическая, но история. То, что писал Виндельбанд, — это история философии, отнюдь не проект[485]. Причем, отвечая вам, я беру схематизированные, теоретизированные образцы, не оперируя классическими дескриптивными работами, где все совершенно ясно, где просто нельзя упрекнуть автора в наличии какого-либо проекта или вообще понимании исторического процесса. Они что видели, то и писали.

Важно подчеркнуть, что это была как раз ситуация проектирования новых разработок. Поэтому так называемые исторические, а на деле — псевдоисторические конструкции были не чем иным, если говорить словами Покровского, как политикой, опрокинутой в прошлое[486]. Вот что такое были названные работы, в том числе исторические.

Ситуация была такой, что прошлое кончилось, а новое не началось, и его надо было строить и для этого разрабатывать соответствующие проекты и программы. Для этого все работавшие на этом хронологическом срезе делали то, что должны были делать по ситуации: проектировали и программировали будущую логику.

Все работало на эту основную задачу, поэтому писались не собственно исторические работы, а псевдоисторические проектные построения. История использовалась для обоснования и подтверждения своего собственного проекта, должна была доказать, что только он — единственно хороший и соответствует прошлым культурным традициям. Это было правильно. Ничего другого тогда не было нужно.

Пункт третий (очень странный). Мне непонятно, как я должен дальше все это излагать и представлять в рамках объявленной темы. И что я действительно должен излагать.

У нас есть история проблемы или идеи логики, а не история ММК как такового. Чтобы двигаться и рассказывать дальше, мне нужно иметь определенное методологическое представление по вопросу, что такое история проблемы или идеи. Тем более, если речь идет о развитии проблемы логики. Я должен иметь определенную методологию и знать, что это такое вообще — история проблемы, развитие проблемы, как может развиваться эпистемическая структура такого вида как проблема.

Кроме того, есть пространственно-временные ограничения. То есть очень важно, сколько у вас есть времени на рассказ и подготовку. От этого тоже никуда не уйти. У вас восемь лекций по три часа или вам надо все изложить за два часа.

В сентябре этого года я был поставлен в такую ситуацию. Я должен был в Вильнюсе в Институте философии, социологии и права прочесть длинный доклад по теме развитие проблемы логики в ММК. Мне дали три часа времени на доклад. На подготовку у меня был один день. Стоял вопрос жанра: как вообще это можно сделать в принципе. Я понял, помучившись часа два (а может быть, «вспомнил», по Платону, поскольку я это, вроде бы, и раньше знал, надо было это открыть еще второй раз для этой ситуации): если я не нарисую некоторую структуру развития проблемы логики, не задам в маленьком, компактном рисуночке всех, кто здесь в принципе мог быть с момента 1952 года и до сегодняшнего дня, то я доклада не сделаю. И вообще ничего без этого про историю не расскажешь. То есть я должен был положить структурное теоретическое представление проблемы логики, как она стояла в истории ММК.

Когда я закончил в этом литовском институте читать лекцию, присутствовавшие там видные логики вышли молчаливые, подавленные. Потом один сказал: «Выходит, у вас там такая махина, что уже и логикой заниматься неохота. Ощущение, что уже ничего нельзя сделать. А если осваивать это, то одного этого на всю жизнь хватит». Почему у них создалось такое впечатление — это для меня до сих пор одна из тайн. Я ее надеюсь раскрыть.

А идея, которой я воспользовался, была простой. Где-то к началу 60-х годов я уже достаточно хорошо представлял себе, что тело логики содержит две разнородные части, а именно: то, что в работах начала 60-х годов получило название «схемы логики», и так называемые «теории» логики:

Рис. 2

Это членение было опубликовано в 1960 году в статье «Принцип “параллелизма формы и содержания мышления” и его значение для традиционных логических и психологических исследований», потом в 1966 году в публикации болгарского Института философии и в 1967 году в переводе этой работы в Англии[487].

Это членение само по себе было понятным, хотя оно не совпадало с теми членениями, которыми обычно пользуются для обсуждения истории логики и ее структур. Сюда попадают все схемы логики, начиная от схем силлогизмов, созданных Александром Афродизийским, все схемы логики стоиков, все схемы направлений математической, символической логики и т. д. «Теория» логики — это совокупность понятий, представлений и рефлексивных образов, которые сопровождают работу со схемами.

А дальше [и это пункт четвертый] основная идея, согласно которой организовывалась эта сложная структурная схема, была очень простой. Идея состоит в том, что здесь, над основным каркасом, который состоит из двух частей — схем логики и теоретизированных структур логики — надстраивается сверху некоторое рефлексивное образование, то есть определенный тип истолкования, интерпретации этих схем и понятий, а с другой стороны,