Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

в работах наших авторов, включая, скажем, грузинских (особенно в этом плане интересна работа Гокиели «О природе логического»[491]), это все относится не только и даже не столько к этому основному корпусу логических схем и непосредственно обслуживающих их понятий, сколько к интерпретациям способов употребления, функционирования, вообще — жизни этого основного корпуса логики, то есть захватывает только это спекулятивное содержание.

Именно этому спекулятивному содержанию мы придаем основную ценность во всех философских и метарассуждениях, здесь идут основные бои, столкновения по поводу тех или иных трактовок. И каждая из таких рефлексивных интерпретаций основного корпуса логики, по сути дела, задает свое особое, очень продуктивное развитие всей тематики. И если бы мне удалось здесь более систематически все это расписать и если бы я еще подумал над формами фиксации этих языков рефлексии, то я бы дня за два мог бы, собирая весь свой опыт, представить почти все направления, которые были, и тем самым положить на эту одну схему все то, что могло быть нашей последующей историей. Могло быть и практически было. А даже если не было, то, во всяком случае, было в зоне самого ближайшего развития, поскольку я, исходя из этой базы, это представил.

Большаков: Правильно ли я понял, что все действовали строго по некоторому инварианту, то есть как-то употребляли тело логики, и все их спекуляции и построения состояли в том, что они как-то его интерпретировали?

Интерпретировали они только то, что было, а это «было» — оно очень компактно. Это был основной корпус логики. Еще в 50-е годы все точно было известно: все логики были пронумерованы и было, скажем, 40 основных исчислений. Теперь их бессмысленно считать, потому что теперь эти исчисления можно «печь» в любом количестве.

Но я не говорил, что работа по поводу этого тела не есть его трансформация. Наоборот, каждая из этих трактовок влечет за собой программу трансформации и строительства этого тела, поэтому все эти овалы (см. рис. 3) захватывают тело логики. И дискуссии шли в 50-е годы, поскольку было не очень ясно, куда это тело тащить. Но мы уже в этот момент жили на грани той ситуации, когда до этого создание каждой оперативной системы было историческим делом, а сегодня мы находимся в такой ситуации, когда создавать такие исчисления — дело повседневное. Поэтому мы сейчас находимся в новой ситуации понимания логики.

То, как логика трактовалась 30 лет назад, уже совершенно не годится сегодня. Сегодня нам надо совершенно по-иному понять и осмыслить логику, поскольку она вывалилась из старого разряда, попала в новый. Вообще, произошло как при взрыве сверхновой — взорвалась, и образовалось огромное количество осколков: в одном месте — одна галактика, в другом — другая, образовалась куча галактик, и каждая живет по своим законам.

За каждой из этих интерпретаций стояли программы трансформаций и обратно: то, что мы сейчас переживаем эти трансформации, есть каждый раз реализация этих спекуляций. И в этом смысле я расцениваю свою историю тоже как уникальную. Я пришел тогда, когда логика была еще в виде «звезды», а сейчас уже взрыв произошел, и мир принципиально иначе устроен — все куда-то летят.

Громыко: Можно ли осознать то, что вы проделали, нарисовав эту схему как своего рода схематический захват истории?

Да. Структурно-теоретический захват истории за счет того, что я создаю определенную квазипредметную структуру с определенными правилами конструктивной развертки, с определенной интерпретацией на реальные естественно-исторические процессы. Фактически, я задаю механизм, который должен двигать корпус, или тело логики, тот механизм, с которым мы сегодня сталкиваемся, когда обсуждаем вопрос, что же такое логика. Он еще не полный. Но какая-то часть этого квазипредметного механизма, объясняющего для меня то, что происходило, предсказывающего то, что будет происходить, и в этом смысле «захватывающая», построена и дана.

Громыко: Меня интересует план самой схематизации. Такое впечатление, что вы работали на двух шагах. С одной стороны, у вас, скажем, есть представление о сегодняшних ее состояниях, когда часть логиков начинает кричать о том, что нужны феноменологические и какие-то понимающие интерпретации, — это один шаг этого состояния. А с другой стороны, есть какое-то Ваше определение и понимание той ситуации на факультете МГУ. Меня интересует процедура этого схематического или теоретико-мыслительного захвата. Вам что нужно: захватить эти точки и при этом еще иметь конструктивные процедуры развертывания всего этого дальше? Что является ограничением в выделении и полагании такого рода схем?

Отличный вопрос, но не знаю, как на него вам отвечать. Вы спрашиваете, что мне нужно, а я отвечаю, что мне всегда нужно все на свете и разное. Смотрите: я обсуждаю с вильнюсскими высококвалифицированными логиками нынешнюю ситуацию в мире. Они на многих языках читают, люди грамотные, я и сотой части всех этих книг не читал. С другой стороны, обсуждается ситуация в логике, философии, и мне лицом в грязь ударить нельзя, поскольку я все-таки метод дал. И я должен обсуждать будущее логики, рассказывать им про прошлое, рассказывать нынешнюю ситуацию, и, представьте себе, ничего об этом не знаю и не могу ошибиться.

С другой стороны, нас интересуют такие тонкие проблемы: почему в последние годы в школах таких-то и таких-то такой интерес привлекает метафизика логики? Почему, скажем в 20-е годы польские направления, которые первыми выдвинули эту метафизическую проблематику, не смогли ее затвердить. И вроде бы, даже столкнувшись с Берлинской школой естествоиспытателей и Венским кружком, вынуждены были отказаться от своих идей. Почему это произошло, хотя вроде бы были пути, которые выводили в одно из современных направлений? Как вообще складывался Венский кружок и почему на передний план выходила логическая проблематика? Как соотносятся друг с другом синтаксис языка, семантика языка и прагматика? Что произошло с тезисом Морриса? Когда он мог появиться, а когда — не мог? Все это приходится обсуждать, и все это лежит в круге профессиональных интересов.

А кроме того, я представляю ММК и должен рассказывать про его историю на фоне этой большой истории. Следовательно, моя схема должна снять и ассимилировать все, что мы знаем и что может стать предметом обсуждения.

Важно, чтобы все здесь было, иначе схема будет плохая.

Авксентьев: Как я понял, идея логики размещается в этих «лепесточках» (см. рис. 3). В каком отношении квадрат в середине находится к этим «лепесточкам»?

Он задает корпус, который является для них основанием для обсуждения. Есть силлогистика Аристотеля, есть логика отношений, есть корпус основных исчислений.

Авксентьев: Тогда «Наука логики» не попадает в корпус для эмпирической науки?

Конечно, нет. Возьмите «Науку логику» Гегеля — там, по-моему,