Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

с деньгами и не более. А теперь с деньгами или без – но прежде всего законный объект нелюбви, из которой хорошего выхода, кажется нет. Или ныть – ты, мол, неправ, полюби меня, – теряя при этом лицо, или злиться, скандаля на чужой территории, условно – не нравлюсь, получай по морде (а он вызовет полицию и будет прав). Лучшего варианта просто нет, а если есть, то с Европой он уже, видимо, не может быть связан, она теперь – как полоса препятствий на пути куда-нибудь подальше. Автомобиль (и с ним все остальное, что делает жизнь комфортной; не только материальное, конечно) превращается в тыкву – очень понятный сюжет, а почему понятный, потому что у нас все читали эту сказку. Как известно, европейскую, как оказалось – чужую.

15 сентября 2023

Человек, который начинает разговор с того, что на Западе тоже не очень хорошо, в нашей общественно-политической традиции по умолчанию воспринимается как невольный а чаще даже сознательный, пусть и маскирующийся, союзник и соучастник власти; в самом деле – сажают Навального, а он вспоминает про Ассанжа, разгоняют демонстрацию в Москве, а он о желтых жилетах, насилуют заключенных швабрами, а он о Гуантанамо. Негров линчуют, ага.

Это и до войны выглядело так себе, а уж когда она началась, заезженная пластинка затрещала еще противнее. «А вот Ирак, а вот майдан, а вот где вы были восемь лет», – эй, там люди гибнут по вине российского государства, и на этом фоне ссылки на что угодно другое можно воспринимать единственным образом – как оправдание ударов по украинским городам. Когда в Харькове хоронят детей, разговор на любую другую тему – это прежде всего повод отвернуться, повод смотреть в другую сторону, ну и понятен круг тех, кто пытался занимать именно эту, формально объективистскую позицию – мурзилки на зарплате, полезные идиоты, прочая публика, не заслуживающая никакого уважения.

И тут вдруг что-то изменилось. То ли усталость от войны, то ли действительно поводы для возмущения и упреков в адрес Запада стали настолько весомыми, что игнорировать их уже нельзя. Сначала людоедские евросоюзовские таможенные правила – еще и в сочетании с демонстративным снятием санкций с нескольких одиозных российских олигархов и столь же демонстративным равнодушием к конфликту интересов в семье эстонского премьера Каи Каллас, потом – слежка за Галиной Тимченко, устроенная, судя по всему, именно европейскими спецслужбами. Оказалось вдруг, что даже для антивоенной и антипутинской российской эмиграции собственно война перестает быть главной проблемой, и несправедливость по отношению к русским в Европе (бросается в глаза, что речь только о ней; Америка то ли поводов пока не давала, то ли ругаться с ней – это следующий психологический рубеж) достигла уже настолько беспрецедентного уровня, что игнорировать ее стало неприлично. Антипутинская повестка перестает быть антивоенной, и то, что раньше презрительно называли вотэбаутизмом, делается вполне законной частью системы координат – в самом деле, если ты в Европе, а Европа ведет себя как Путин, это уже не вотэбаутизм, это уже что-то более серьезное и важное.

«За вашу и нашу свободу» – не только лозунг, но и логическая задачка. Поляки во время восстаний говорили «За нашу и вашу», то есть «наша» здесь – польская, и она первична, а «ваша» – русская. Когда лозунг дошел до советских диссидентов, «нашу» и «вашу» механически поменяли местами, имея в виду, что да, свобода угнетаемых важнее своей собственной, и сама Россия освободится только тогда, когда свободными станут те, кого она угнетала. Участница демонстрации на Красной площади против ввода войск в Прагу Наталья Горбаневская говорила мне, что «нашу» и «вашу» переставить местами придумала персонально она – «Без чужой свободы и своей не будет, а если мы поставим свою свободу на первое место, тогда не будет ни своей, ни чужой». Звучит эффектно, но ведь гипотеза, не более.

Не разумнее ли было бы все-таки держать «нашу» на первом месте обеим заинтересованным сторонам, не рассчитывая, что собственная свобода придет за чьей-то чужой? Со времен польских восстаний и даже с 1968 года исторического опыта скопилось достаточно, и логику «вашей и нашей» он не доказывает, наоборот – и при крушении советского блока в 1989 году, и при крушении самого СССР двумя годами позже, свобода порабощенных народов приходила вслед за свободой метрополии. Не нужно переставлять «нашу» и «вашу» местами, заботиться нужно прежде всего о себе – и это открытие на наших глазах делают теперь и «Медуза» с ее отчаянным (и довольно опасным для нее) бунтом против латвийских и немецких спецслужб, и навальнисты, вслед за Максимом Кацем и Михаилом Световым требующие не обижать простых россиян, и в частном порядке многие и многие антипутинские эмигранты и активисты.

Пренебрежение собственными интересами во имя чужих – тех, кому нужнее, – можно считать благородством, самопожертвованием, чем угодно, но на практике невозможно провести четкую грань между самопожертвованием и (как охарактеризовал главред «Медузы» Иван Колпаков положение российских журналистов в Европе) потерей собственного достоинства. На наших глазах его восстановление и защита превращается в ключевую задачу российских изгнанников – задонатить ВСУ и так есть кому, а русских никто не защитит, только сами. Глухое разочарование, дававшее о себе знать еще в прошлом году, с первых месяцев войны, становится теперь поводом для недовольства вслух, для протеста. Дальше только действие – но какое и чье? Не имея, в отличие от белорусов, собственного политического представительства на должном уровне, антипутинская (если такое обозначение вообще корректно; не все уехавшие, по крайней мере, от мобилизации одинаково четко мотивированы политически) диаспора столкнулась с необходимостью защитить себя, и никто не знает теперь, решаема ли вообще такая задача. Любую активность в защиту русских можно при желании интерпретировать как очередное издание путинского «русского мира» – ту же «Медузу» легко представить обвиненной в тайных связях с российским государством, да и среди коллег-конкурентов наверняка найдутся такие, кто будет готов занять в конфликте сторону местных спецслужб. Положение недовольных, само по себе уязвимое, по мере начинающегося противостояния обречено стать еще более трудным, до невыносимости.

Хороших новостей на этом пути ждать не стоит, и что точно выглядит утопией – что Еврокомиссия признает ошибочность запрета на ввоз личных автомобилей и вещей и снимет его, или что организаторы атаки на Тимченко раскроют себя, извинятся и пообещают, что такое не повторится. Люди, которым принимающая сторона с самого начала отвела роль без права на возражение, вряд ли смогут добиться пересмотра