Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

багаже», запрет следует применять «пропорциональным и разумным образом». Если бы действительно начали изымать предметы личной гигиены и одежду, тогда да, было бы совсем грустно, а так – даже и страшного ничего, а кто-нибудь (но не сразу, сегодня надо отдышаться) сумеет объяснить, что так даже и лучше.

С ними – с теми, кто в первые два дня доказывал, что это фейк, а если не фейк, то так и надо, – как раз проще всего, и за полтора военных года не раз уже было можно убедиться, что самая опасная издержка для бегущих от российской репрессивной системы – это почти обязательная для активного человека (политика или медийщика) интеграция в какую-нибудь другую систему – очевидно, более совершенную, но на самой позорной роли гостя-приживалки, имеющего право только одобрять и никогда – возражать. Но эта печальная формула касается довольно узкого в масштабах общества круга, про который действительно и так все давно ясно, а остальным-то как реагировать – такое унижение, такая несправедливость, а над ухом уже склоняется очередная инкарнация родины-матери, навязчивым шепотом намекающая, что раз они с нами так, то и к ним надо соответственно – о чем, собственно, и говорит Путин последние даже не два года, а двадцать два.

От зуда над ухом избавимся прежде всего, тут ведь тоже ничего сложного. Поведение западных кругов может быть каким угодно омерзительным и основанным на какой угодно русофобии, это в любом случае не оправдывает российское государство ни в войне, ни в репрессиях, ни даже в риторике. Запад способен и на гадости и на подлости, вот уже сюрприз, но из неприятия одних гадостей едва ли должно следовать согласие с другими, особенно если одни гадости всего лишь абсурдны и унизительны, а другие – кровавы.

Сама же история с изъятием автомобилей (пока речь преимущественно о них) – ну, что тут скажешь. Интересно, не обошлось ли тут без подсказок совсем не европейского происхождения, условно – допущенный на какое-нибудь санкционное совещание российский политэмигрант, слушая очередные унылые предложения, реализация которых ничего не изменит и ни на что не повлияет, хлопнул вдруг по столу – у меня, мол, идея, и все такие – вау, вау, как же мы сами не догадались. Может быть, наоборот, вообще без живого инициатора – самые абсурдные и жестокие идеи так и самозарождаются, путешествуя по бюрократическим этажам и обрастая резолюциями и уточнениями тех людей, которым по долгу службы не хочется вникать в контекст и входить в положение; на старте ведь был просто запрет импорта – вещь понятная и объяснимая, а уж откуда взялось приравнивание к импорту заезда на своей машине – да может, и из ниоткуда, черт его знает. Подробности узнаем из мемуаров, когда это уже никому особенно не будет интересно, да и сейчас – стоит ли искать виновника, если уже неограниченным стал круг исполнителей, и хотя активнее всех в нем, как всегда в таких случаях, прибалты, началось ведь все не с них, а с немцев, которых в особенной русофобии никто никогда (в новейшее время) и не подозревал, довольно дружественная страна с огромной русскоязычной (то есть связанной родственными и прочими узами с Россией и при этом голосующей на немецких выборах) диаспорой, и даже в этой войне гораздо более умеренная, чем эталонная в смысле лояльности Украине Великобритания. Почему так вышло – спорить будут долго, но жизнь по новым правилам уже началась.

И это не те (не только те) правила, по которым русские теперь пересекают границу. Новые таможенные инструкции задают новые рамки согласия с Европой, и вновь обретенная гадость идет в нагрузку с привычными объективными обстоятельствами – если ты согласен с Европой в ее отношении к Путину и войне, это согласие теперь подразумевает принятие и автомобильно-вещевого запрета, оправдание его пусть не на уровне «с нами надо пожестче», но хотя бы «это глупость и дикость, но ничего не поделаешь». Значит, и антивоенно-антипутинским взглядам теперь будет следовать заметно тяжелее. Те из современных русских, для которых неприемлема путинская война и для которых западная несправедливость не повод пересматривать отношение к войне и российскому государству, нагружаются теперь необходимостью терпеть таможенное мракобесие – конечно, вытерпят, наш народ, как не раз было замечено, вообще довольно терпелив, но помимо терпения существуют и другие параметры, среди которых и чувство собственного достоинства, и представление о справедливости, и обычная человеческая обида, которую многие, очевидно, пронесут и через послевоенные годы.

Украинский фактор здесь – очевидно, второстепенный, и нынешние новые унизительные меры не получится точно разделить, чтобы понять, столько в них непосредственно из-за войны, а сколько – из давно скопившегося желания свести счеты по какому угодно поводу, вот как у латышей (да наверняка и у немцев). Давно скопившееся всегда существеннее сиюминутного, даже если сиюминутным оказывается война. Таможенный запрет стал доказательством не позиции по поводу конкретной войны, а доказательством именно нелюбви вообще. Нелюбовь, как и любовь, может быть взаимной, а может – безответной. Возможно, именно сейчас, в эти дни и решается, какой она будет на годы вперед, и зависит это уже только от русских – европейцы ведь свой выбор уже обозначили.

У тех, для кого любая западная гадость оказывается поводом сплотиться вкруг родного флага, со взаимностью все в порядке. Они нас не любят, так и мы их, и проблемы особой нет, и даже для лицемерия, как раньше было, формата «не люблю, но буду ездить» пространства и так давно почти никакого, даже не с военных, а с ковидных времен. Интрига касается только вестернизированной и недовольной войной части общества. Им, очевидно, так и предстоит ездить (в наших условиях чаще – уезжать, то есть в один конец), превозмогая и обиду, и вполне естественную брезгливость; наверное, раскрашивать контурную карту разными оттенками нелюбви – понятно же, что между Латвией и, скажем, Италией разница всегда была и будет. Нескрываемая нелюбовь и безальтернативная необходимость – новое сочетание, с которым как-то придется жить. Тридцатилетняя постсоветская история русско-европейских отношений устроена так, что на старте у нас доминировало восторженное западничество, быстро себя исчерпавшее, но нельзя ведь сказать что его сменил настолько же всеобщий консенсус в виде путинской антизападной угрюмости – более распространенным (и именно на европейском направлении, с американским все иначе, но оно и менее массовое в наших условиях, Европа ближе во всех смыслах), скорее что-то более умеренное и находящееся за пределами любви или нелюбви – даже прибалты ведь не настаивали, что видят в тебе наследника оккупантов, турист