Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

людей – наверное, она была уместна в довоенной России, когда в условиях нашей несвободы кроме репутации и фейсбучного порицания не было никаких других способов давления на сторону режима. Но теперь, когда традиция нерукопожатности оказалась перенесена туда, где репутации и общественное мнение имеют значение не только для соцсетей, но и для принимаемых властью и общественными институтами решений, риск ошибки оказывается чреват реальными человеческими трагедиями (происходящее с Десницким – трагедия, конечно). Наверное, стоит подождать еще какое-то время, чтобы историй с доносами и оргвыводами по ним стало больше, и быть подвергнутым отмене стало так же почетно, как сейчас почетно быть иноагентом. Но ведь и в этом случае обязательно обнаружится кто-нибудь, кто захочет прополоть по своему вкусу уже сложившуюся заново среду. Для того, чтобы задавать репутационные стандарты, и для того, чтобы следить за их соблюдением, нужны разные человеческие качества, поэтому «чудовищная ошибка» сама по себе запрограммирована в принципе рукопожатности. Чтобы не увольняли Десницкого и чтобы не обливали Шендеровича кетчупом, нужен консенсус по поводу того, что и Рома Зверь не заслуживает проклятий, даже если его выбор кажется вам чудовищным (или тем более вынужденным). Либо живите со Зверем, либо терпите отмену Шендеровича – это ведь ровно так и работает, способов убедиться было множество. Но такой консенсус в наших условиях невозможен, поэтому нужно быть готовыми к бесконечному движению по кругу, которое не прекратится и после войны и после Путина.

25 августа 2023

Убийство Евгения Пригожина – не только политическое событие или криминальная сенсация, но и новый эпизод коллективного опыта, буквально «теперь нам с этим жить».

Жить, понимая, что прежние представления о границах допустимого устарели; не сказать, чтобы прежние были так уж хороши, ни закона, в общем, не было, ни суда, способы расправы изобретались и совершенствовались на глазах у всех, вырабатывались привычки, Путин был в ярости, СК начинал проверку, смерть приносила больше проблем, чем жизнь, а узнать в конце концов какую-нибудь правду никто и не рассчитывал – понятно, это все складывалось годами. О точках невозврата давно стало неприлично говорить, но это же не значит, что они не были точками невозврата, именно что были, и каждый раз возвращаться некуда. Сажали, убивали, травили новичком, отдельной категорией шла Чечня, смерть и страх проникали в повседневность и оставались в ней, принципиально ничего не меняя – ну да, приходится иногда подвинуться, освобождая место для тех, от кого лучше держаться подальше. Война – наверное, поменяла масштаб, на ее фоне все, что пугало раньше, перестало иметь значение, даже репрессии, приобретшие в войну характер вполне массовый, не выглядят определяющим свойством времени, да и что выглядит? Строго говоря, равнодушие к точкам невозврата вещь естественная, невозврат он и есть невозврат, и если знаешь, что не вернешься, зачем оборачиваться и зачем вспоминать, иди дальше, навстречу новым точкам, и единственное, что может быть интересным – ну ладно, есть теперь и такой исторический факт, а новый, который неизбежно случится, должен быть более впечатляющим, то есть более страшным – настолько, что и фантазировать по его поводу смысла нет, все равно не придумаешь. Даже о Пригожине – в принципе ведь многие ждали, что его однажды убьют, но вот чтобы так – хоть кто-нибудь смог угадать?

Всегда в таких случаях отчетливо понятно, что нет никакого мы, и что современников-свидетелей снова нужно делить на две неравные части; у одной только крепче станет уже сложившееся представление об ужасном, и лишних поводов для проклятий не бывает, власть еще раз доказала или напомнила, какова она на самом деле, но ведь не скажешь, что и что-то новое о ней удалось узнать – давно все ясно. Сложнее с другими, с теми, кто, в элите или в массах, выбрал сторону власти. Как будто первый случай, когда не срабатывают привычные механизмы, и даже ставший уже классическим принцип заведомого незнания правды (множество версий, правильной нет, на выходе неопределенность) впервые смещен внутрь события – предметом неопределенности здесь оказалась только технология убийства, спор идет между взрывом на борту и выстрелом с земли, то есть спор только о деталях, само же убийство уже вполне бесспорно, и даже те, кто по работе или по усвоенной привычке долга («врать всей страной») рассуждает об украинском или даже французском следе – тоже как будто впервые они и не пытаются верить даже в тех пределах, в которых верить в политически нужную неправду было принято до сих пор. Делать вид, что ничего не случилось – ну да, тут тоже ничего нового, только масштаб, только размер ставок. Когда-то привычными были зачистки «народных мемориалов» (как цветы на мосту у Немцова), теперь, видимо, нужно привыкать к заравниванию с землей вагнеровских кладбищ, искать и этому объяснение – может, не вандализм, может, просто реконструкция. Ну правда же, реконструкция, подтвердите скорей, чтобы хоть что-нибудь осталось в рамках привычного представления.

По-настоящему новое – наверное, хладнокровие. За 23 года давно выработался протокол поведения Путина в нештатных ситуациях, и растерянность его давно привычна, и исчезновения, и анекдотическое «в ярости» через информированные источники – а тут тоже ведь впервые, все время на виду непосредственно с момента случившегося, максимально выверенные слова в издевательском соболезновании (вплоть до «Пригожин» без имени), нескрываемое упоение вновь обретенной гармонией, когда сказанные в июне слова об амбициях, ведущих к измене, не повисли в воздухе, как тогда показалось, а увенчаны точкой взрыва в небе. Новый большой стиль, такой, от которого мороз по коже, и предупреждение, от того более грозное, что и без него ведь никто ни с чем не спорил и не возражал. Кто еще вспомнит про табакерку – не нужно о ней вспоминать, в нее забиты все положенные гвозди, как в гроб, и за тем, чтобы никто не взял ее в руки, следит уже непосредственно смерть.

Пугать и без того испуганных – как будто избыточное действие, но в вопросах власти ничего избыточного нет, и само впечатление ритуала наводит ужас не меньший, чем собственно крушение самолета. Им теперь всем, по балабановскому сюжету, жить в одной комнате со сгоревшим трупом, и самая насущная потребность – забыться, видимо; милиционер в фильме для этих целей приносил водку, а тут кто принесет и что?

Неизбежной кажется легенда о павшем герое – да, наверное. Только ведь эта легенда по всем законам должна быть антипутинской, но кто решится сказать это вслух