Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

14 августа 2023

Владимир Мединский – доктор исторических наук, но историком его называть не принято. Политолог по образованию, свою диссертацию он защищал, будучи уже влиятельным политиком и чиновником, и хотя традиционные «диссернетовские» механизмы разоблачения лжеученого в его случае не сработали – Мединский не использовал в своей диссертации чужих ворованных текстов, как это обычно делают российские чиновники, желающие стать кандидатами и докторами, – докторской степени его однажды чуть не лишили, дошло до специального заседания диссертационного совета, но атаки оппонентов Мединский отбил. Его упрекали в антинаучности и идеологизированности, а он отвечал, что это его научный метод, выбирать из нескольких исторических концепций ту, которая выгоднее других для Отечества.

Понятный, в общем, типаж. Человек, увлеченный наукой и компенсирующий непризнание со стороны ученой среды на других площадках – в медиа, в поп-литературе, в политике. Не вполне ученый, но не вполне и шарлатан. Такие люди в равной мере могут быть и неудачниками, и милыми чудаками, и маньяками, ну и дальнейшая их судьба зависит от множества факторов и обстоятельств – один сопьется в нищете, другой доживет до времен, когда поколение профессоров, сменившее тех, кто его не признавал, вручит ему мантию почетного доктора. Да, над околонаучными чудаками чаще смеются, и наверное, среди них действительно несравнимо больше шарлатанов или идиотов, чем гениев, но кто сказал, что гениев можно арифметически подсчитывать и с кем-то сравнивать. Отличники, строго следующие вспаханной поколениями предшественников колее, никогда не превзойдут гения, даже если он отчислен с первого курса, и кто вспомнит титулованных ученых, смеявшихся над Теслой или Циолковским?

Мединский не Тесла – ну да, очевидно. Ну так и история не физика, и сколько бы в России ни было «настоящих историков», нет повода считать, что они бы написали что-то лучше. Даже фантазируя на грани утопии – собрали бы десятка два специалистов, по каждому на главу, чтобы про войну писал лучший военный историк, про послевоенный сталинизм – лучший специалист по этому периоду, про Хрущева лучший оттепелевед и так далее. Сначала выявить лучших, потом дождаться, пока каждый напишет, потом соединять написанное в единый текст силами, вероятно, лучшего редактора, который должен и уметь работать с текстом, и ориентироваться в написанном – ну наверное, такое возможно. Было бы трудно, долго, компромиссно, но наверное, что-нибудь получилось бы, большой фантастики здесь нет.

Где есть фантастика – как раз в везении Мединского (соавтором ему придан Торкунов, но нет повода думать, что заслуженный мгимошный начальник так же горел идеей учебника, как Мединский, вслух мечтавший о таком проекте с конца нулевых; давайте считать нынешний учебник работой именно Мединского). Околонаучный чудак, не имевший никаких шансов даже на составление примечаний, если бы работа над книгой велась на конкурентной и профессиональной основе, тут вытянул даже не счастливый билет, а буквально золотую рыбку – пиши как хочешь, никаких авторитетов, ни на кого не оглядывайся, и все свои амбиции летописца и объяснителя реализуй, как тебе заблагорассудится. Полнейший карт-бланш – ладно, в пределах лояльности Путину, но годы публичного интереса Владимира Путина к российской истории доказывают, что они с Мединским – единомышленники, а если говорить о формальных регалиях Мединского-историка, то не спорная диссертация будет пропуском его в авторы учебника, а созданное им РВИО, ставшее в какой-то момент настоящей политической структурой влияния именно в той мере, в какой военным историком ощутил себя Путин. Сила Мединского-историка не в научных степенях, а в исторических лекциях Путина, которые ему, вполне может быть, сам Мединский и писал.

С таким политическим ресурсом – что угодно ведь можно было написать. Пересобрать послевоенное восьмидесятилетие в новое, захватывающее и сильное повествование, обнаруживая незаметные ранее закономерности и развилки, меняя иерархии, выводя законы – да что угодно. Шутка про непредсказуемое прошлое не такая уж ведь и шутка, именно у нас общепринятый взгляд на прошлое за несколько десятилетий менялся много раз, и что значит менялся – меняли. Историки и политики делали общее дело, сочетая и цинизм, и дерзость, и просто ремесло повествователя. В 1895 году никто не думал, что главное событие года – создание Лениным «Союза борьбы за освобождение», а пройдет немного времени, и для нескольких поколений школьников и студентов этот год ничем другим не будет примечателен. Когда и почему год чкаловских перелетов и столетия Пушкина превратился в мрачный символ большого террора? Когда и как маленькая и не лучшая повесть Эренбурга дала имя целой эпохе? Год, заранее запланированный как год построения коммунизма, стал годом афганской войны и смерти Высоцкого – а почему не московской Олимпиады, кто так решил?

Предшественники Мединского – и историки-марксисты первых советских лет, и сменившие их сталинисты-реакционеры, и поколение Солженицына, первым взглянувшее на советский период глазами жертвы, и постсоветские ревизионисты типа Старикова, почему нет, с Мединским он на полках магазинов заслуженно стоит рядом. Да даже и Парфенов – и с принципиально отстраненным взглядом автора классических «Намедни», для которого смерть Сталина и мода на габардиновые плащи одинаково важные черты эпохи, и с галереей национальных героев от Пушкина и Гоголя до Зворыкина и Прокудина-Горского. К услугам автора нового учебника – опыт множества самых разных людей, по-своему расставлявших акценты на русском таймлайне последнего века. Справедливо подозревая политический заказ, нетрудно представить, как можно было изложить все предшествующие десятилетия как ступени к неизбежности Путина и нынешней войны.

И надо быть совсем дегенератом и бездарью, чтобы распорядиться счастливым билетом так, как это сделал Мединский.

Он не делает открытий – он как будто их боится. У него нет собственной концепции – даже на уровне его же «Мифов о России», которые, какими бы попсовыми они ни были, ни за кем не следовали, прокладывали путь сами. Он не может рассказать ничего нового, но и старого (а что тут может быть старое – советский учебник с «историческими докладами» и «судьбоносными съездами»?) у него нет. Единственной его точкой опоры оказывается буквально перестроечный «Огонек», и листая пыльную подшивку, о которой даже родители нынешних школьников никакого представления не имеют, не застали, Мединский скачет по кочкам именно того, огоньковского нарратива, в котором ключевые вехи послевоенной истории – ровно те же, что и у Мединского, без исключений. Уж мимо лысенковщины или бульдозерной выставки нормальный имперец-путинист прошел бы спокойно, их ведь и не должно быть в его картине мира. А у Мединского они есть, и он бубнит, что и бульдозер на выставку