Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

отобранного в России отберут и выведенное за границу, и не в том, если от него отстанут. Справедливости в этом сюжете вообще нет – не в воложевском сюжете, а в общероссийском, большом. Манипуляции с резюме, отказ от собственного прошлого, такая странная мимикрия – наверное, это было бы самоубийственно с точки зрения репутации, но очевидно, что Волож и исходит из того, что положение и перспективы России таковы, что репутацией в ней можно пренебречь, и те, для кого он уехавший вместо того, чтобы спонсировать какой-нибудь донбасский батальон, предатель, и те, для кого он путинский олигарх того же порядка, что и Сечин – очевидно, их отношение сейчас Воложа не волнует в принципе.

Возможно, что это не навсегда. И вообще-то несложно представить, что уже в обозримом будущем возникнет исторический момент, когда нестарому еще (скажем, семидесятилетнему) казахоизраильтянину Воложу захочется вернуться в изменившуюся Россию и делать в ней что-нибудь такое, что и ее улучшит, и его сделает богаче – всякое ведь бывает, правда же? В этом случае уместен вопрос, какими глазами Волож и Россия будут смотреть друг на друга. Те, кто сегодня испытывают по отношению к нему гнев и презрение – сумеют ли они сохранить эти чувства до послепутинского послезавтра? Вообще-то очень сомнительно. Россия, в которую Волож сможет вернуться, может быть только Россией разочарованных – и тех, кто поймет, что зря воевали, гробили страну, и тех, кто поймет, что тотальная депутинизация утопична и несет новую катастрофу. Собственно, только всеобщее разочарование и может быть точкой будущего консенсуса, только оно и объединит тех, кто при любом другом настроении был бы готов друг друга убивать. Перспектива разочарования – сегодня это самый очевидный источник оптимизма, и если смотреть на Воложа и таких, как он, с этой точки зрения, то как первые разочаровавшиеся они как раз имеют большое преимущество перед теми, кто во что-то зачем-то верит.

9 августа 2023

Достоверность «пиротехнической» версии взрыва в Сергиевом Посаде оценить пока невозможно, но это не помешало ей в первый же час нокаутом уложить все остальные и прежде всего «беспилотническую» (первые сообщения были – именно про беспилотник, потом появилась вариация с грузовиком), ну и как будто облегчение, даже радость – халатность и коррупция как обстоятельства мирного времени теперь очевидно предпочтительнее диверсии или воздушной атаки. Соблазнами пропагандистского или репрессивного характера можно пренебречь; понятно, что при желании уже сейчас нам бы организовали и нагнетающий новостной телемарафон, в котором кадры взорванного завода сопровождались бы подходящими цитатами Буданова и самого Зеленского, и драматичные задержания каких-нибудь перепуганных граждан, сознающихся хотя бы в том, что строгий голос по телефону велел им взорвать завод. Ничего этого нет и, вероятно, не будет, тема уходит на стандартные эмчеэсные рельсы, выбитые окна вставят за муниципальный счет, губернатор встречается с пострадавшими, число которых ненавязчиво и деликатно растет с таким расчетом, чтобы окончательная цифра стала известна, когда и про сам взрыв все забудут.

В предыдущей серии федеральные телеканалы цензурировали цитаты Сергея Собянина, чтобы вторая за неделю атака беспилотников на Москву выглядела как первая, потому что о первой решили не сообщать, чтобы не портить телезрителям (Собянин обращался к более продвинутой телеграм-аудитории) впечатление от военно-морского парада в Петербурге. Довоенные алгоритмы подачи плохих новостей в военных условиях выглядят шизофренически, но, судя по тому, что никто от них не отказывается, оправдывают себя. То, что массовое эмоциональное состояние за полтора года так и не стало неуправляемым – большой успех власти, тем более впечатляющий, что те же полтора года непосредственно война идет, как все понимают, совсем не по плану.

Наверное, к весне, к президентским выборам все будет еще нагляднее – больше позитива, война совсем незначительным фоном. Государство тратит значительные усилия на перерезание причинно-следственных связей, и задача совсем не кажется неподъемной. Война – только то, что на фронте, все остальное – мир. То есть и сергиевопосадский взрыв, и беспилотники (они в официальной риторической классификации идут по категории терактов), и криминальные эпизоды в том числе с участием новых ветеранов (как в роли преступников, так и потерпевших – значения не имеет) – это мирная жизнь. Вот конкретно оппенгеймеровский гриб над Сергиевым Посадом – обстоятельство мирного времени, которое теперь выглядит именно так, и к которому нужно привыкать.

Добиваясь того, чтобы россияне не чувствовали себя живущими на войне, власть явным образом преуспела, но, каким бы остроумным и эффективным ни было медиапланирование, на реальность оно все же не влияет, и впечатляющий рост повседневных рисков оказывается той жизненной новизной, которая, даже если ее отрицать медийно, становится главным свойством времени – возможно, уже более главным, чем собственно война. Чтобы быть довольным жизнью, теперь достаточно быть просто живым, и чем больше поводов убедиться, насколько это трудно, тем более убедительной будет эта формула – в том числе и в послевоенные времена, которые так или иначе не за горами, и которые, какими бы они трудными ни были, можно будет сравнивать с нынешними военными в пользу последних – допустим, людей чаще будут резать на улицах, зато не прилетают беспилотники, а это уже колоссальное преимущество. Любое же повышение качества жизни, в том числе до таких показателей, которые до войны и жизнью-то назвать было нельзя, станут восприниматься как натуральное счастье.

Едва ли так было задумано – путинский Кремль не очень уверенно чувствует себя при игре вдолгую, – но помимо очевидных текущих выгод, когда минимизация войны в общественном самоощущении позволяет власти не бояться роста антивоенных настроений, для послевоенных перспектив путинской власти нынешние перемены в тылу могут быть источником прочности и стабильности. Рейтинг Путина в нулевые обеспечивался невиданным прежде бытовым комфортом и сытостью, теперь же комфорт будет и не нужен, точнее, комфортом окажутся какие-то гораздо более простые (и дешевые в денежном исчислении) вещи, чем прежде – лояльный обыватель конца двадцатых будет благодарен власти за то, что его не забирают на войну и за то, что не прилетают беспилотники, а то, что она и не может и долго еще не сможет предложить ему ничего сверх этого, источником недовольства станет очень нескоро. Что власть нуждается в дефолте по многим, и прежде всего по материальным пунктам общественного договора – это можно было заподозрить еще во времена пенсионной реформы. Сейчас можно заметить, что таким дефолтом стала война. Не став для Путина маленькой победоносной на старте и перейдя в хроническую форму, она теперь выглядит как потенциальный источник будущей политической