Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

4 августа 2023

Мусоропровод – так в Калининграде называли пешеходный переход через Московский проспект, по обе стороны которого стояли корпуса школы милиции, которую тогда же, в середине девяностых, переименовали в юридический институт МВД, и который тогда же на годы вперед стал бесспорным местным рекордсменом по количеству претендентов на место при поступлении, по проходному баллу, по престижности учебы. И, значит, будущие милиционеры переходят через проспект из корпуса в корпус – мусора идут, мусоропровод, в этом шутка, но шутить, видимо, нужно было уже как можно осторожнее, потому что это сегодня они студенты, а завтра – полноценные сотрудники, которые, если что, и через тебя перешагнут, не оглянутся, они сила, они власть, и с высоты наших лет каждый уже сможет найти самый наглядный пример этой силы и власти, от казанского шампанского в «Дальнем» до как раз калининградской истории про сваренного заживо футболиста.

Уже неприлично шутить про «забыто» (или про «а помните?»), но вообще тут и не до шуток, все серьезно – культура восприятия событий у нас давно сформировалась, и действительно, слишком много важного уходит в песок вместе со вчерашним выпуском новостей. Важное забывается за сутки, а о годах и говорить нечего; когда, препятствуя главным в те годы протестным митингам (которые тоже, конечно, сейчас забыты), московская мэрия закрыла Триумфальную площадь в связи с археологическими раскопками, первая же находка археологов произвела впечатление анекдота – выкопали номерок из гардероба театра «Современник», снесенного лет за сорок до описываемых событий, и вообще это очень хорошая метафора для фактора времени применительно именно к нашей теперешней жизни – все, что было как будто недавно, может быть возвращено к памяти только силами археологов, то есть специалистов по каким-то совсем далеким и доисторическим культурным слоям (ну и буквально – многие ли сейчас знают, где стояло первое здание «Современника»?), а дополнительный труд – попытаться соотнести то, что есть сейчас, с тем, что было раньше.

Феномен полицейского насилия и, шире, всевластия силовиков – в общем, понятен, неплохо изучен и объяснен. Отсутствие общественного контроля и неочевидные («палочная система») внутренние критерии оценок работы влекут за собой заведомую безнаказанность, которая располагает к тому, чтобы в человеке раскрывались худшие его качества, но сам человек здесь на периферии внимания – мент и мент, как будто родился ментом. Но он им не родился, и вообще-то имеет значение то лето девяносто какого-нибудь года, когда он, нынешний упырь, а тогда просто мальчик, нес документы в приемную комиссию престижного по меркам его города вуза.

Почему вуз стал престижным – уж точно ведь не потому, что престижно стало пытать задержанных и экспериментировать с бутылками от шампанского. Нет же – экономически сложные времена, всеобщая неуверенность вообще во всем, критерии успеха черт знает какие. В какой-то момент общим местом стало считать, что по тем временам из всех искусств важнейшим был бандитизм, но это уже с годами мифологизированная и гипертрофированная точка зрения, нет, нормальный родитель и в девяносто-самом-мрачном году не стал бы желать своему ребенку карьеры в криминальной группировке. Люди, которым не все равно, что будет с детьми, остаются типичны вообще в любые времена, и если говорить о девяностых, то важнейшей приметой времени был и консенсус по поводу того, что срочная служба в армии как источник смертельного риска максимально нежелательна для любого вчерашнего школьника; выражение «рабоче-крестьянская армия» именно в том новом буквальном значении, что служить у нас идут дети беднейших слоев, впервые употребил Станислав Говорухин в своем фильме «Великая криминальная революция» 1993 года. «Елену» Звягинцева, снятую двадцать лет спустя, ругали за психологическую недостоверность – там женщина «из низов» пошла на убийство, чтобы сына не забрали служить, а ведь на самом деле такие женщины относятся к службе как к социальному лифту – наверное, в десятые что-то и изменилось, и критики были правы, но если считать, что Звягинцев, будучи человеком того же поколения девяностых, воспроизводил реалии именно своей молодости, то все корректно, тридцать лет назад именно такие («простые») Елены и ложились костьми, чтобы их дети не ушли служить, рискуя погибнуть в Чечне или от дедовщины. Версия Бродского времен афганской войны – про абортарии шестидесятых, – все-таки слишком радикальная, тем более что в отличие от афганских времен частью общественного договора в постсоветской России была незыблемость студенческих отсрочек и военных кафедр, ну а если в городе полтора вуза и один из них милицейский (а еще по телевизору уже начались «Улицы разбитых фонарей»!), то какие, к черту, сомнения?

Люди искали стабильности, а государство начинало ее строить именно вокруг себя, обеспечивая уверенностью в завтрашнем дне (урок 1993 года, когда именно лояльность силовиков спасла власть, усвоили все) прежде всего тех, кто готов был служить государству и его защищать. Вторая половина девяностых в постсоветском государственном строительстве – время расцвета старых и новых силовых и полусиловых структур, которые в тогдашнем полуразрушенном пейзаже оказывались первыми образцами самых крепких и надежных сооружений. Стремление к надежности без оглядки на все остальное – да, наверное, аморально, но ведь не нам судить тех, чей жизненный выбор был ограничен в лучшем случае двумя направлениями – куда-нибудь на дно или вот туда, где носят погоны, прежде всего неармейские. МВД со всевозможными автономиями типа тогдашних РУБОПов, налоговая полиция (которая потом станет Госнаркоконтролем), таможня, МЧС, не говоря уже о ФСБ, которая назовет себя новым дворянством еще в самом начале нулевых – самые престижные карьерные направления еще с допутинских времен, и это, кажется, недооцененное свойство нашей новейшей социальной истории, когда из первых постсоветских поколений лучшие (если подростки-абитуриенты – то отличники, если взрослые – то самые предприимчивые и социально мобильные) рекрутировались прежде всего государством и прежде всего в силовые структуры. Понятно, что в этом сюжете обе стороны решали каждая собственную задачу – государство укрепляло себя, общество искало возможности для благополучной жизни, но на выходе получилась пугающая укорененность античеловеческой системы в самом народе, и как их теперь разделить – как будто уже никак.

Это не значит, конечно, что народ не тот – он не может быть не тем, потому что нет предмета противопоставления, народ всегда один, но какое-то (какое угодно) другое будущее только и возможно в лучшем случае через поколение после того, как