Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

коем случае не перестает. Но хотя бы имея в виду, что оттепель снова становится желательной развязкой нынешнего политического положения страны, стоит помнить о том, что сама по себе ревизия диктаторского наследия свободы не несет, и гораздо более естественной для системы будет антидиктаторская риторика в сочетании с сохраненными диктаторскими практиками и инфраструктурой, чистая косметика, заведомый обман. Когда диктатуру ниспровергают с диктаторских трибун, свободе взяться неоткуда.

Она придет именно с постоттепельным застоем, с реакцией, и будет тем ценнее, чем очевиднее ее чуждость застойной власти. Просто потому, что ее источником не может быть политическая воля, нет – свобода возникает из сложности, из утопичности тотального контроля, буквально из больших чисел. При Хрущеве по звонку из ЦК напечатали «Ивана Денисовича», при Брежневе в том же «Новом мире» печатали мемуары самого Брежнева, но интересная деталь – в том же номере с мемуарами напечатали и «Альтиста Данилова», невозможного при Хрущеве и неизбежного при застое, потому что всем уже было очевидно, что сами по себе мемуары тиража не сделают, они возможны только как нагрузка к несоветскому хиту. По мере усложнения общества свобода стала осознанной необходимостью даже для тех, кто ее боялся.

Чем очевиднее сейчас неамбициозная оттепельная надежда вытесняет амбициозную революционную, тем важнее понимать, что ревизия диктатуры может стать только первым подготовительным шагом к свободе – необходимым, но не более. А все остальное придет потом, опоздав, видимо, на жизнь.

30 августа 2023

«Цели СВО» так и остаются неразгаданной (и, очевидно, не имеющей точной разгадки) тайной, но крайне сомнительно, чтобы горящий Псков был частью даже самого зловещего исходного плана. Понятно, что в план никто никогда особенно и не верил, но одно дело не верить, другое – иметь доказательства его либо отсутствия, либо несостоятельности, и даже понимая, что любые, самые впечатляющие военные неудачи в наших условиях забываются немедленно, удары по псковскому аэропорту заслуживают запоминания хотя бы как бесспорное доказательство незащищенности и уязвимости России по состоянию на девятнадцатый месяц войны. Российское государство ведет войну, будучи не в состоянии обеспечить безопасность и неприкосновенность собственных граждан и территорий – наверное, это существенный аргумент в споре о том, нужна ли России такая власть, как сейчас, и такая государственная система.

Едва ли многие нуждаются сейчас в этом аргументе. Поводов гнать Путина или судить его достаточно и без горящего Пскова – там ведь и не погиб никто, и сами по себе сожженные самолеты не превращают город в зону боевых действий, а жизнь в нем в ад. В сравнении с уже совершенными преступлениями и уже понесенными потерями Псков вообще выглядит статистической погрешностью. Но, видимо, стоит разделить общий зачет преступлений и потерь, потому что среди промежуточных итогов войны есть и социологический – уже было много поводов убедиться, что преступный характер собственно войны не стал для общества в целом поводом для пересмотра отношений с властью, и даже эпизод самого массового недовольства (мобилизация и последующий «Верхний Ларс») не сделал гражданскую нелояльность всероссийским мейнстримом. Часть общества, для которой война с самого начала была достаточным поводом для нелояльности, сложилась давно, так и не выйдя в основном за исторические пределы нелояльного меньшинства, которое было всегда и безо всякой войны, и поводов убедиться, что диалог между «антивоенными» и «провоенными» невозможен или бесперспективен, за это время и так было предостаточно. На этапе крейсера «Москва», наверное, еще можно было доказывать, что Путин губит и Россию тоже, а сейчас-то чего – энтузиасты войны давно ушли в оборону формата «раз уж начали, надо довоевывать», а энтузиасты мира за полтора года, фигурально выражаясь, слишком много надонатили ВСУ, чтобы их мнение имело какое-то значение для внутрироссийских дел.

В общем виде проблему можно описать так, что если российскому обществу чего-то по-настоящему не хватает, так это какого-то общепонятного и общеизвестного опыта несправедливой агрессивной войны, который бы был отрефлексирован поколения назад и пригождался бы в новых трагических условиях. Вместо него есть несколько взаимодополняющих общественно-политических привычек, ни одна из которых не дала серьезного сбоя в эти полтора года. Культ ВОВ сыграл свою роль, война у нас по умолчанию устроена так, что враг вероломно напал, и дальше встает страна огромная, и даже если в роли вероломного врага сама Россия, общую концепцию это не меняет никак – оборонительная риторика, на которую Россия не имеет никакого права, остается в основе всех лозунговых и трибунных конструкций, давно и основательно вытеснив изначальную освободительную. Обнаруживаемые одна за другой дыры в российской неуязвимости также работают не на антивоенное, а на оборонное сознание – если враг бьет по Пскову, значит, надо еще настойчивее брать Купянск. Какой бы спекулятивной ни была «антитеррористическая» риторика по поводу украинских ударов по России, работает и она, эксплуатируя наследие общественного мнения нулевых, жившего в (сейчас кажется, что навязанном и спекулятивном, но значения это уже не имеет) антитеррористическом консенсусе. И даже политический кризис вокруг Пригожина, включающий в себя и июньский марш на Москву, и последовавшее за ним два месяца спустя убийство, существует как бы отдельно от войны и, более того, производит впечатление успешно разрешенного – все видели угрозу, и все видели, как власть с ней справилась. Наконец, государственное антиукраинство и встроенное в него (а не наоборот!) антизападничество, те самые «восемь лет», но уже без «где вы были» – на месте были, непрерывно доказывали и доказали, что сколько бы ни было вопросов к российской власти, у украинцев и англосаксов все не просто такое же, а гораздо хуже, и на этом фоне своим можно многое простить.

Как не раз бывало, в моральной и политической обороне российская власть себя чувствует гораздо увереннее, чем в наступлении, и здесь не имеет значения, насколько лицемерны ее аргументы – пока они действуют, они будут состоятельными. Возможно, это даже важнее непосредственной ситуации на фронте (даже имея в виду, что сейчас там ничего особенного не происходит, помним же, когда и происходило – сильно ли сотрясла какие-нибудь устои, скажем, сдача Херсона?). Война закончится, когда вся эта аргументация перестанет работать – и отсылки к тому, что «они нас защищают», и отношение к эпизодам войны как к терактам, и вотэбаутизм, и ВОВ-эбаутизм. Этими линиями нематериальной обороны российская власть до сих пор вполне надежно защищена от общества, а прорвать их некому – самые громкие голоса антипутинского меньшинства звучат в совсем другой системе координат и, например, сейчас озабочены казусом Ромы Зверя (закончат с ним, возьмутся за Илью Черта,