Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

отношения к ним просто так, в ответ на интеллигентское «п-п-п-озвольте», а никаких других инструментов у антипутинской среды в Европе просто нет. А дальше уже вопрос времени – кто-нибудь однажды, не выдержав менторского тона очередного еврочиновника, заорет на него – «А кто Берлин брал, подзабыли?» или что-нибудь еще в этом духе. Ну и так по кругу.

20 сентября 2023

Спустя год немного неловко вспоминать то ощущение катастрофы, которое сопровождало объявленную Путиным мобилизацию. Массовое потрясение, массовое бегство, да даже и растерянность – понятные признаки войны, ворвавшейся вдруг в повседневность, но если учесть, что сама война началась полугодом ранее, сентябрьский шок нетрудно интерпретировать прежде всего как оборотную сторону февральского равнодушия. Кто заволновался, засуетился в сентябре – в феврале, скорее всего, не реагировал никак, смотрел на происходящее как на далекую картинку из новостей или не смотрел вовсе. Те веранды с аперолем, которые одинаково злили антивоенную и провоенную публику первым военным летом, обернулись очередями на Верхнем Ларсе; очереди на выезд гораздо точнее соответствуют военной обстановке, чем всеобщая расслабленность, но самой расслабленности они не отменяют, и те полгода, когда война уже шла, а слишком многим в России до нее не было дела – это исторический факт, отменить который не сможет никакой Верхний Ларс. Слишком многие были готовы сосуществовать с войной, пока она их не касалась.

Но это, допустим, спорная неловкость, на грани мнительности, более же бесспорную стоит зафиксировать год спустя. Почему сейчас неловко за то чувство крушения мира? Потому что чувство было, а мир не рухнул. Люди спасались, а потом оказалось, что спасаться было как будто и не от чего, и если ориентироваться на веранды – они же так и не остались незаполненными и следующим летом тоже, и понятно уже, что они всегда будут заполненными – и при второй волне, и при третьей, и даже, наверное, после ядерного удара.

Бывшая на старте общенациональным потрясением, мобилизация очень быстро заняла свое место в иерархии информационных поводов где-то между пенсионной реформой и обнулением конституции – как будто важное и потенциально протестоемкое, но в действительности переоцененное и если не принятое всеми, то, по крайней мере, не выпавшее из общественного договора, который в наших условиях и безо всякой войны исторически подразумевает готовность общества практически к любым гадостям со стороны государства. Другое дело, что гадостью когда-то можно было считать всего лишь узурпацию власти или вероломное повышение пенсионного возраста, а тут – односторонняя корректировка самых сущностных вопросов жизни и смерти. В принципе и раньше хватало поводов убедиться, что человеческая жизнь на самом деле не бесценна и может иметь вполне конкретный и в том числе денежный эквивалент, но до прошлого года самым наглядным доказательством конкретной цены жизни можно было считать размеры денежной компенсации в тех случаях, когда государство признает свою долю ответственности за гибель гражданина – в стихийных бедствиях, техногенных катастрофах, терактах и т.п. В этой войне за погибших тоже платят компенсации, но, помимо них, мобилизация вывела сделки с жизнью на новый уровень – оказалось, платить можно не только за потерянные жизни, но и самими жизнями за решение конкретных политических задач. До 21 сентября 2022 года об отношении к народу как к ресурсу можно было говорить исключительно теоретически, мобилизация стала первым практическим случаем товарно-денежного подхода к жизням обывателей; первоначально удержание фронта публично оценили в 300 тысяч граждан, потом инфляция скорректировала эту цифру, жизнь стала еще дешевле, дальше, видимо, будет еще. Людей, не согласных с условиями сделки – собственно, уехавших, – оказалось несколько сотен тысяч, и хотя не вполне правильно будет распространять на всех оставшихся консенсус по поводу приемлемости цены, фактически его ничто не опровергает – условия задачи не подразумевают разницы между теми, кто сам готов идти на войну, будучи согласным с государственной политической мотивацией, и фаталистами, которые даже если не согласны, считают унизительным или бессмысленным скрываться и бежать.

Фронт удержан, построена «линия Суровикина», украинское контрнаступление уже четыре месяца не может существенно изменить ситуацию на войне – из этого следует, что мобилизация была не напрасной, и значит, с точки зрения государства, оправдал себя сам принцип расходования жизней при достижении политической цели. Официальная российская риторика настаивает, что в этой войне речь идет о чем-то более важном, чуть ли не о выживании государства («чуть ли» – потому что сама по себе экзистенциальная угроза в России официально, на уровне государственной доктрины считается поводом для ядерной войны), но если и ориентироваться на риторику, даже в сравнении с прошлым годом она теперь звучит несравнимо более вяло и дежурно, а в особых, но уже довольно частых случаях (как с эпопеей Пригожина или теперь с Карабахом) она может просто выключаться на день-два, война уходит с первых полос, обнаруживая, что помимо нее есть какие-то более важные и для власти, и для людей вещи. Чем дольше будут воевать, тем очевиднее будет, что война – пусть и экстремальная, но все же не более чем одна из форм деятельности этой власти наряду с другими, давними и привычными, и значит, мобилизованные погибали не за что-то по-настоящему важное, а просто так – если уж возвращаться к тому же смысловому ряду, в котором в конце концов оказалась мобилизация, то можно представить, как если бы сколько-то десятков тысяч погибло за пенсионную реформу, почему нет, принцип ведь буквально тот же.

О прошлогодней панике сейчас вспоминать действительно неловко, но только тем, кто дожил, кто пережил этот год. Да, понятно, что тех, кто не дожил, кого мобилизовали и убили на войне, в сравнении с выжившими гораздо меньше, но простая арифметика здесь не работает, и жить уже сейчас всем приходится, как в советской песне, не только за себя. Естественный человеческий страх – наверное, о нем всегда потом неприятно вспоминать, но сама по себе последующая неловкость не делает страх безосновательным, не отменяет его. Год назад государство с максимальной наглядностью продемонстривало гражданам, что оно по-настоящему страшное, и именно сейчас, когда уже нет того первоначального шока, стоит вспомнить об этом страхе и помнить о нем всегда, не пряча его за статистической радостью от того, что пронесло, или тем более за солидарностью с государством, которое ее ни в коем случае не заслуживает. Однажды расплатившись жизнями за решение своих текущих проблем, оно тоже теперь будет жить с этим, как будто успешным опытом – потом ему опять зачем-нибудь потребуются жизни (хотя бы – стрелять в