Двор призрачных сердец - Элис Нокс

от берега. Он спал, и я не стала его будить, когда выскользнула из объятий на рассвете. Просто укрыла потеплее и вышла к воде, потому что мне нужно было побыть одной. Подумать, осознать, принять всё, что произошло.

Я полукровка, дочь левиафана. Существо, которое может превращаться в одно из древнейших созданий Подгорья.

Мысль всё ещё казалась нереальной, будто я проснусь и окажется, что это был просто кошмар. Очень долгий, очень яркий, очень странный кошмар.

Но метка на спине была реальной. Раны, которые затянулись благодаря магии Лиса, но всё ещё ныли тупой болью, были реальными. И память о том, как чешуя покрывала кожу, как хвост двигался в воде, как инстинкты левиафана просыпались в крови — всё это было слишком чётким, слишком живым, чтобы быть просто сном.

— Не спится?

Голос позади заставил вздрогнуть. Я обернулась.

Джаспер стоял в нескольких шагах, руки в карманах потрёпанных штанов, которые кто-то одолжил ему из запасов. Волосы растрепаны, лицо бледное, но рёбра больше не были перебиты — Вейрон потратил остатки целебных мазей, чтобы залечить самые серьёзные раны.

Мы смотрели друг на друга долго, и в тишине между нами повисло всё несказанное, вся боль последних дней, все слова, которые были произнесены в ярости и не могли быть взяты обратно.

— Не спится, — ответила я тихо, отводя взгляд обратно к морю. — Слишком много мыслей.

Он медленно подошёл ближе, остановился рядом, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие.

— Я всю ночь не спал, — признался он, и голос звучал устало. — Думал. О многом. О том, что сказал тебе на корабле. О том, как... как всё пошло не так.

Пауза. Волна накатила на песок, отступила.

— Прости, — выдохнул он, и слово далось с трудом. — За всё, что я сказал. За то, как отреагировал на метку. За то, что обвинил тебя в... в том, за что ты не была ответственна.

Я к нему повернулась, и слёзы предательски защипали глаза.

— Джаспер...

— Нет, дай мне закончить, — перебил он мягко. — Я был несправедлив. Ревновал, злился на мир, на фейри, на судьбу, которая отняла у меня многое.

Он сглотнул.

— Но это не твоя вина. Ты не виновата, что он пометил тебя. Не виновата, что влюбилась в него. И я... я не имел права требовать от тебя быть той девочкой, которая меня ждала.

Слёзы подступили сильнее, но я сдержалась.

— Ты был моим домом, — прошептала я. — Моей семьёй. Моим... всем. И я никогда не думала причинять тебе боль.

— Знаю, — кивнул он, и на губах появилась грустная, кривая улыбка. — Но дома иногда становятся тесными. Иногда нужно уйти, чтобы найти себя. И ты... ты нашла. Нашла того, кто заставляет тебя гореть, а не просто тлеть.

Он посмотрел на меня долго, и во взгляде не было ни ревности, ни гнева. Только принятие.

— Я отпускаю тебя, Аделин, — сказал он тихо. — Отпускаю не потому, что разлюбил. А потому что люблю достаточно, чтобы хотеть для тебя счастья. Даже если оно не со мной.

Слёзы всё-таки прорвались, потекли по щекам горячими дорожками.

— Спасибо, — выдавила я сквозь комок в горле. — За то, что спас меня тогда, в детстве. За годы рядом. За то, что стал моим домом, когда дома больше не было.

Джаспер шагнул вперёд и обнял — коротко, крепко, по-братски. Я обняла его в ответ, и в этом объятии было прощание. Не злое, не горькое. Просто... финальное.

Когда он отстранился, на лице была улыбка — уже не такая печальная.

— Береги себя, Аделин. И если он когда-нибудь обидит тебя, — усмешка стала чуть шире, — пришли весточку. Я найду способ добраться и надрать ему задницу.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— Обещаю.

Мы постояли ещё мгновение, потом он кивнул и развернулся, направляясь обратно к лагерю. Я смотрела ему вслед, и на сердце было... легко. Впервые за долгое время — по-настоящему легко.

Прошлое отпустило. Наконец-то.

***

— РЭДЛИ! ЭШ! ВЕЙРОН! БЛЯТЬ, ВСЕ СЮДА! ЖИВО!

Крик разнёсся по лагерю так громко, что птицы взлетели с ближайших деревьев с испуганным щебетом.

Я обернулась резко, сердце испуганно дёрнуло.

Один из матросов, стоял на вершине каменного утёса, который возвышался над лагерем, и махал руками так отчаянно, словно за ним гналась целая армия.

— ЧТО ТЫ ОРЁШЬ, ИДИОТ?! — рявкнула Рэдли, выскакивая из палатки с кинжалом в руке. — На нас напали?!

— НЕТ! НЕ НАПАЛИ! ТАМ... ТАМ... — голос сорвался на визг восторга. — КОРАБЛИ! ЦЕЛАЯ ГРЕБАНАЯ ФЛОТИЛИЯ!

Тишина.

Потом все разом сорвались с места и побежали к утёсу — Рэдли первой, Вейрон следом, матросы толпой, Эш, спотыкаясь на ровном месте от волнения.

Я тоже побежала, обогнув палатку, где спал Лис и взлетела на утёс, цепляясь за камни.

И замерла.

За мысом, в укрытой от ветра бухте, которую не было видно с нашего пляжа, стояли семь кораблей.

Семь огромных, прекрасных, смертоносных судов, которые покачивались на спокойной воде, будто спали после долгого плавания. Чёрные паруса были свёрнуты, мачты возвышались к небу, как копья гигантов, а на бортах блестели пушки — ряды за рядами, готовые разнести в щепки любого, кто посмеет приблизиться.

Флагманский корабль был самым большим — в два раза больше «Серебряной чайки», с резной носовой фигурой в форме змеи, которая извивалась вдоль форштевня, с глазами из рубинов, которые сверкали даже в утреннем свете.

И на мачте развевался флаг. Чёрный, с изображением серебряного левиафана, обвивающего луну.

Флаг Коракса.

— Боги милостивые, — выдохнул Вейрон, и в голосе было благоговение. — Это... это его флот. Легендарный флот Повелителя Глубин.

Рэдли стояла неподвижно, и на лице застыло выражение, которое я никогда раньше не видела. Не просто удивление. Алчность. Чистая, неприкрытая, восхищённая алчность.

— Семь кораблей, — прошептала она, и голос дрожал. — Семь гребаных военных кораблей, оснащённых лучше, чем флот любого Двора. С магическими пушками. С трюмами, полными припасов. С... с...

Она не закончила. Просто развернулась и посмотрела на меня.

Все посмотрели на меня.

— Что? — выдавила я, отступая на шаг.

— Ты убила Коракса, — сказала Рэдли медленно, и в зелёных глазах плясали огоньки, которые обещали безумные планы. — По законам моря, по законам фейри, по любым гребаным законам, которые существуют — всё, что принадлежало ему, теперь