Чарман-ага (повести и рассказы) - Реджеп Алланазаров

Старик не зря подтрунивал надо мной: даром красноречия я и в самом деле не обладаю. Пришлось извиниться, рассказать о себе.

— Да, еще раз простите, уважаемый… обо мне-то вы теперь знаете, но я еще не знаю вашего имени. "Раз увиделись — знакомые, еще раз — уже родные", — так в народе говорят… Так как же вас зовут?

Но в ответ он сперва гулко захохотал, потом сказал:

— Потерпи, приедем ко мне домой. Тогда и потолкуем за чаем, и познакомимся основательно.

Заезжать в дом к совершенно незнакомому человеку, распивать с ним чай — это никак не входило в мои планы. Хотелось поскорее встретиться с Лаллык-ханом, услышать из его собственных уст обо всем, что он совершил за свою долгую, славную жизнь. Но какая еще выйдет встреча… Сомнения этого рода я, не таясь, высказал спутнику.

— Лаллык-хан не совершил ничего сверхъестественного, что отделило бы его от народа, — немного ворчливым тоном отозвался тот, видимо, не принимая всерьез мои опасения.

Тем временем мы подъехали к Душаку, покатили улицей поселка.

— Вон туда, направо, к тому дому, — показал старик.

— Отдохнем немного, перекусим. Там, глядишь, и подойдет Лаллык-хан. Ему без малого восемьдесят, — небось, далеко от своего дома не убежит…

Видно было: человек приглашает от чистого сердца. Отказываться — и думать нечего. Подъехали к воротам, остановились; мой спутник вышел из кабины, широким жестом окинул поселок. Пояснил:

— Колхоз наш называется "Москва"!

…Дома колхозников — многокомнатные, однотипные, все под шифером — нанизаны вдоль широкой улицы, точно серебряные бляшки на нити "сатира" — старинного женского украшения. Перед каждым домом участок земли — меллек, большую часть которого занимает сад, а в нем — плодовые деревья разнообразнейших сортов. В самом центре поселка Дом культуры внушительных размеров, неподалеку школа с веселым гомоном ребячьих голосов. Чуть в стороне — колхозные мастерские, гаражи, склады. Тут не счесть всевозможной техники — автомашин, тракторов.

— Видал? — подмигнул мой спутник. — А в сорок шестом году всего-то была у колхоза одна полуторка. Да и ту достал по случаю не кто иной, как все тот же Лаллык-хан.

— Как так? — невольно вырвался у меня вопрос. — Где же он ее взял?

Собеседник мой с ответом не спешил: Помолчав с полминуты, завел речь издалека:

— Совсем вроде недавно жили мы в черных кибитках с острым верхом. Свяжешь остов из камыша, прутья покрепче стянешь, а снаружи обмажешь глиной. Вот тебе и лачуга! Слепишь себе такое вот жилье — и кажется оно краше, чем шахский дворец. А если раз в месяц кино немое в колхоз привезут, так ты от радости в собственном халате не умещаешься. — Он умолк, пристально взглянул мне в лицо: — Где, спрашиваешь, Лаллык-хан полуторку достал?

— Да…

— Не спеши, дружок. И об этом расскажу.

— Похоже, вы близко знаете Лаллык-хана.

— Очень даже хорошо знаю.

С этими словами он распахнул ворота. За ними оказался просторный двор, посредине — кран водопроводный, наполовину открытый; журчит, бежит вдоль цементированной канавки чистая вода. Дом просторный, добротный: три комнаты, с коридором, застекленною верандой. Вхожу вслед за хозяином. Стены жилых комнат увешаны коврами, на полу — кошма, вытканная бордовыми цветами. На одной из стен, в застекленной раме, большой фотопортрет хозяина. Ни погон, ни пилотки, однако едва глянешь, сразу видно: изображен человек военный. По плечам ремни, на голове кубанка с пятиконечной звездочкой.

Оторвав взгляд от портрета, я вопросительно посмотрел на хозяина.

— Да пришлось немного послужить в свое время, — тотчас понял он мой вопрос, затем распахнул дверь в соседнюю комнату, где на полу, на ковре, уже был разостлан сачак, а на нем — чурек и сласти. — Милости прошу!

— Иного человека нелегко бывает вызвать на рассказ о самом себе, — проговорил я, опускаясь на ковер. — Может, и у Лаллык-хана такой характер?

Мне подумалось: хозяин поймет намек и для начала сам кое-что расскажет о своем знатном односельчанине. На всякий случай я приготовил блокнот и ручку.

— Не-ет, Лаллык-хан совсем не такой. Что пережил, все расскажет, без церемоний. Да-а… — старик помолчал, уселся поудобнее:

— Было это, видишь ли, если память не изменяет, году, значит: в девятьсот седьмом, девятьсот восьмом… Зима выдалась суровая, и мой отец тогда зимовал в песках с отарами Агаджан-бая. Опытный чабан был мой отец, знал, каково у нас в Этеке в такую зиму — весь скот можно потерять, если зазеваешься. Старался изо всех сил… Скотину почти всю уберег, а сам, в одной низинке, в глубине Каракумов, замерз горемычный, в зеленую глыбу льда превратился! А мне тогда шел всего десятый…

Признаться, я ощутил огорчение и беспокойство. Вместо того, чтобы рассказать о Лаллык-хане, хозяин повел речь о своем детстве. А прервать — неудобно. Делать нечего, я принялся как попало — то ли пригодится, то ли нет — записывать его рассказ. Он же, словно ничего не замечая, продолжал:

— Три сестренки у меня было: Чебшек, Огульнабат, Сюльгюн. Нашу маму звали Саппы. Как же теперь, потеряв кормильца, наша бедная матушка — сама-то с кулачок! — вырастит четверых! Ведь подумай, в те времена — где она власть, помощь какая, или хотя бы свой меллек? У богачей-то и камня сухого не выпросишь…

Несчастная мама, как сейчас помню, схватила меня за руку, сестренкам велела следом бежать — и к дверям байской кибитки. Выходит к нам бай. Глаза кровью налились. Твой муж, говорит, болван этакий, пол-отары мне погубил! Так что же нам теперь делать? — это мама говорит. — Куда идти? Сама плачет, слез не утирает. Так-то, братец, глаза бы не глядели, плечи бы не ведали. Только в сказке и услышишь такое… А вот мы все это испытали, пережили.

Однако, братец, нужно и правду сказать: были все-таки и у нас в ауле люди милосердные. На арыке, повыше аула, в те годы стояла мельница. Построил ее все тот же Агаджан-бай. Силу мельнице давали ручьи, что бежали с журчаньем от горных склонов. Вот она-то и стала спасеньем для нашей семьи. Каждый день на заре матушка приходила сюда вместе с нами. Кому помочь мешок доверху насыпать, кому на ишака взвалить, рассыпанные зерна поднять, возле входа подмести, — глядишь, и насобираем на пропитание.

Как-то явился на мельницу Агаджан-бай. Поглядел, насупился.

— Хоть никто, — бурчит, — спасибо тебе не скажет, а все же, доброе дело кинь в реку — рыба не заметит, а аллах все равно заметит. Вот и ты: каждое утро полей-ка вокруг мельницы и подмети. Ну, а я уж отсыплю зерна тебе фунта три-четыре. И мальца своего, чтоб у него