Чарман-ага (повести и рассказы) - Реджеп Алланазаров

пошла куда глаза глядят… Мне бы их поискать, но нет времени — как раз тогда враги обошли нас со стороны Тед-жена, перерезали железную дорогу. На помощь белым пришли англичане. Попали же мы, братец, в переделку! Снова Чарджуй оказался в опасности. Ну, тут и оказалось: о наших делах знает Москва… Подоспела к нам подмога, да еще какая! Бронепоезд из России пришел… Уж тут-то беляки, интервенты, всякие там Эзиз-Гезизы не смогли выдержать нашего напора. Как в мае девятнадцатого начали наступление под Равниной, так и закончили тем, что выгнали всех врагов вон с нашей земли. Было это в первых числах февраля двадцатого года…

Сколько долгих лет оставил за плечами мой собеседник — и все-таки помнит почти безошибочно, что, где и когда свершилось; помнит не только годы и месяцы — даже дни. Прямо-таки живая энциклопедия!

— Местное население наше, дехкане, — продолжал он, — оказали громадную помощь красным войскам. Ты слышал про таких людей: Курбандурды Атамурад, Кизыл-хан, Топпы-бай, Оразмет-Бурказ?

Да, я знал, что Атамурадов Курбандурды долго возглавлял один из колхозов в Туркмен-Кала, близ Мары, и скончался, наверное, лет пятнадцать тому назад. Кизыл-хан Сарыев, по словам стариков, был поначалу сотником в войске Эзиз-хана, однако распознал сущность этого кровожадного бандита, и вместе со своими всадниками перешел на сторону красных. Два других имени мне были незнакомы.

— Вот, всех их я хорошо знал, — помолчав, проговорил мой собеседник. — Они, в качестве выборных от трудящихся марыйцев, помогали нам, доставляли в отряд продовольствие, одежду, обувь. А рассказывал я тебе, что впоследствии сталось с Соколовым, командующим Закаспийским фронтом и с Гинзбургом, комиссаром Казанского отряда?

— Нет…

— Гинзбург погиб в августе восемнадцатого, когда мы штурмовали Каахка. Его я хорошо знал, потому и памятник часто навещаю. Ну, а Соколова тоже пуля куснула под Каахка. Но повоевал он еще долго. Когда оправился от раны, был направлен в Фергану. А геройской смертью погиб уже в тридцать первом году, когда воевали с басмачами в Каракумах.

Старик откинулся на подушки. Я молча разглядывал его окладистую пышную бороду, морщины на широком лбу, подбородок с уже отвисшими складками смуглой кожи. Разглядывал — и словно оживали перед моими глазами все неисчислимые жертвы, все тяготы, которыми оплачено утверждение нашей сегодняшней жизни. Как будто на свои плечи перекладывал я все, пережитое в прошлом такими вот ветеранами. Тут я вспомнил его слова: "Лаллык-хан тоже не совершил ничего такого, что возвысило бы его над людьми, просто он исполнял свой долг." Не спросить ли мне, наконец-то, про самого Лаллык-хана? А старик тем временем продолажл спокойно, неторопливо:

— Не думай, братец, что зажили мы сразу счастливо и спокойно. Нашлись тут всякие — Ата-Меанали, Котуркул-калтаман… Защищали баев, мешали создавать первые колхозы. Но подумай: разве каких-нибудь три-четыре негодяя, будь они даже на конях и при оружии, сумеют задержать, остановить то, что нарастает, катится, словно могучий сель в горах? Да и самому фашизму разве оказалось это по силам? — он громко, победно расхохотался. — Когда окончилась гражданская война, бойцы и командиры нашего полка еще долго оставались на службе. Я тоже подал рапорт, попросился на границу. Так и служил я до самого тридцать четвертого года, пока меня не отозвали в родные места и не выбрали председателем сельсовета, — старик внезапно рассмеялся, как будто пораженный тем, что сам же сообщил: — Я — и вдруг председатель! Кто я? Вчерашний подпасок, бездомный бедняк, сирота!.. Много раз я задавал себе такой вопрос — и всеми силами стремился оправдать доверие людей, не щадил себя. Когда я работал председателем немалую помощь оказывали нам пограничники, оберегали колхозное добро от врагов. Еще больше помогли нам они в годы войны. Сам знаешь, братец, в то время по аулам редко можно было встретить человека в тельпеке, вся тяжесть труда упала на плечи женщин и ребятишек. А фронту нужен хлеб, ячмень. Вот друзья в зеленых фуражках и приходили на помощь, когда необходимо было прокопать новые арыки, засеять поля, собрать урожай. За это колхозники Душака навеки им благодарны.

Рассказывая, мой собеседник то и дело прерывал речь, как будто вглядывался в себя, в свое прошлое, затем улыбался с удовлетворенным видом.

— Итак, подробное знакомство с вашей биографией состоялось, — проговорил я, воспользовавшись одной из пауз. — Остается узнать немного: как же ваше имя?

— Мое-то? Хо-хо-хо-ов!.. — загрохотал он. Но ответить не успел. В комнату — ну, будто подслушав мой вопрос! — внезапно вошла женщина, пожилая, дородная, черные косы в белом инее.

— Плов-то уже сварился, слышишь, Лаллык — с улыбкой обратилась она к хозяину. — Нести или нет?

— Неси, Оразнабат, неси, пожалуйста!

Лаллык! Вот, оказывается, что! С растерянной улыбкой я глядел на него. И хозяин дома, конечно, понял меня:

— Скажи-ка, братец, разве это подобает, едва поздоровались, так сразу тебе и выложить, мол, я Лаллык-хан. А кроме того, я ведь еще в начале сказал: ничего такого особенного Лаллык, не совершил по сравнению, допустим, с такими героями, как Аллаяр Курбанов, Оразберды Кулиев, Евгений Сухов, Курбанмамед-баба, Григорий Мелькумов, Атчапар Тахиров, Бяшим-сердар, Аннамурад-Потра… Многих я уж и забыть успел… Ну, да их часто поминают. Тех, кто жив, — награждают, приглашают на праздники. Кстати, и меня вот вызывали в Ашхабад, пришлось съездить, — он обернулся, позвал жену: — Оразнабат, принеси-ка папку, что я сегодня привез!

Внутри папки, обтянутой красно-фиолетовым шелком, на листе гладкой плотной бумаги было написано золотом:

"Товарищу Ханову Лаллыку, от имени Центрального Комитета Коммунистической партии Туркменистана, Президиума Верховного Совета и Совета Министров Туркменской ССР, — за трудовые успехи в социалистическом соревновании, в связи с 80-летием со дня рождения".

Я от души поздравил хозяина дома с высокой наградой. И сразу вспомнил вопросы, которые уже приготовил заранее. Особенно не терпелось мне узнать о делах Лаллык-хана в годы Отечественной войны.

— Когда началась война, люди Душака поднялись как один, вместе со всем советским народом. — Явно испытывая блаженство после превосходного, ароматного плова, Лаллык-ага велел жене подать чай, а сам продолжал рассказ:

— с сыном Ата, я отправился в военкомат. Однако, братец, оказалось: тылу тоже требуются люди. Ведь армию нужно было снабжать продовольствием, одеждой обувью. В военкомате мне сказали: "Сына твоего возьмем на фронт. А твоя забота — расширять посевы". Да и вернули домой.

…Воды в обрез, рабочий скот — ишаки да верблюды, бычок да захудалый коняга. Инвентарь — соха, да еще дедовский плуг. Была у нас, в районе, правда, МТС, а в ней до десятка тракторов, штук пять молотилок… Ну, а что касается автомашин, то в колхозах нашего района про