Чарман-ага (повести и рассказы) - Реджеп Алланазаров

Тут, мир для меня словно сделался просторнее. Матушка от радости каждого из нас, детишек, к груди прижимает, слезами умывается, бедная.

— Видите, — говорит, — какой добрый наш бай-ага. Благодарение творцу, милосердие ниспослал он в сердце нашего бая!..

Тут мой собеседник ненадолго умолк. Молчит, а сам нет-нет, да и глянет искоса на своего гостя.

"Лучше б вы все же рассказали про Лаллык-хана", — чуть было не вырвалось у меня. Хозяин, однако, по-видимому, не допускал мысли даже, чтобы его перебили. А умолк лишь потому, что, без сомненья, воспоминания о былом его же самого глубоко взволновали.

— Так, — я первым прервал паузу, желая подбодрить рассказчика. — И что же дальше?

— Дальше? Целых семь лет проходил я тогда следом за отарой, а потом и говорю матери: пора у бая плату потребовать. Она диву далась: что, мол, такое ты говоришь, сынок? На пороге смерти вымолила я, чтоб тебя сделали чабаном. А теперь — еще и плату? Не огорчай нашего бая, прогонит — земля жесткая, а небо высоко… Нет, говорю я ей: если отвагой сердце загорелось, — и земля не такая уж жесткая, и до неба — рукой дотянемся!

А знаешь, братец, отчего мне в ту пору отвага в сердце запала? Гром Октября долетел до наших песков. Как раз в те дни к нам на чабанский кош добрался человек — его уже тогда большевиком называли. Это Аннамурад-Потра; он и сейчас в Теджене живет: Он сказал: "Взошло солнце бедняков, скоро будете владеть и землею, и водой!" Но только, братец, раньше времени храбриться мне не следовало. Октябрьская заря уже взошла, однако баи пока еще могли справиться с такими, как я, голодранцами. Пришел я требовать плату, а бай раздулся от злости, как варан.

— Твой отец, — кричит, — пол-отары у меня погубил! Если ты такой смелый — сперва уплати все, что твоя семья мне задолжала. Плати долги отца, чтоб он спокойно лежал в могиле! А пока не расплатишься — чтоб мать твоя к мельнице близко не подходила!

— Вах, что же нам теперь делать горемычным? — плачет моя матушка. Упала, в ноги баю. — Да стану я жертвой ради вас, бай-ага!.. — умоляет она. Пожалейте!

Бай выгнал ее из дома. А вслед крикнул: есть, мол, у вас эти… "балшабеки", вот пусть они вам и помогают.

Матушка его слова запомнила, только понять не могла.

— Сынок, о чем это он? — спрашивает.

Как умел, я растолковал ей про большевиков. А потом и говорю:

— Пойду-ка я к ним. Уж они сумеют вытребовать у бая все, что нам положено.

И пошел, вместе с еще одним сиротой вроде меня, искать Аннамурада-большевика. Нашли мы его в ауле неподалеку от Теджена.

— Не огорчайтесь, не унывайте, — сказал нам Аннамурад, — скоро все устроится.

Направил он нас к одному человеку, который в глубине песков саксаул заготавливал на дрова.

— Работайте там, — наказывает, — сил не щадите. Это не просто дрова — это пули в сердце баям!

Прибыли мы в пески, неподалеку от станции Уч-Аджи, грузили саксаул на верблюдов, отвозили на станцию. Топливом обеспечивали отряды большевиков. И вот однажды со стороны Ашхабада… погоди, братец, дай вспомнить, когда ж это… А, в середине восемнадцатого, летом! Да, вот, значит, вдруг на станцию — эшелон за эшелоном, с людьми, пушками, какими-то грузами. В Уч-Аджи долго не задерживаются — скорее дальше, на Чарджуй. Одеты люди кто во что, много наших дехкан, в тельпеках да халатах. Другие, видно, русские, — выглядят по-рабочему. Что за войско? Куда торопятся? Да ведь это и есть большевики, говорят нам, — те самые, что за бедняцкую долю воюют!

Войско большевиков возглавлял товарищ Паскуцкий, Николай Антонович. Вызвал он нас — тех, что саксаул заготовляли, поблагодарил за усердие и говорит:

— Контрреволюционеры подняли мятеж, из-за этого мы и вынуждены отступать в сторону Чарджуя. Но белых мы все равно прогоним, в этом сомненья нет! Кто хочет идти с нами, пусть собирается в Уч-Аджи. Идите, объявите в аулах.

И вот, дня через три на станции — столпотворение. Кого только здесь не было! Русские, туркмены, киргизы, курды, таранчи[3], белуджи… Всех погрузили в вагоны и живо — к станции Равнина. Винтовки раздали; тех, кто не умел с ними управляться, стали учить. Но, братец, времени-то не оставалось подготовиться как следует. Белые во главе с Ораз-сердаром вплотную приблизились к нашим позициям. Трудно нам тут пришлось. Но вот однажды разнеслась весть: к нам на подмогу приближается Казанский красный отряд.

Тут все духом воспрянули. Сколько-то времени прошло — подоспели товарищи на помощь, соединили свои силы с нашими. И тут мы вместе с Казанским отрядом как двинули по врагу! — Он — бегом на запад. Станцию Уч-Аджи поджег, пути разрушил, стал закрепляться возле Байрам-Али…

О том, что рассказывал старик, я, конечно, и раньше слышал. Знал, что Аннамурад-Потра, упоминавшийся в его рассказе, — это поныне здравствующий Сарыев Аннамурад, орденоносец, активный участник гражданской войны и борьбы против басмачей. Впрочем, одно дело читать о событиях, совсем другое — услышать о них от человека, который сам пережил тяготы и горести…

А мой собеседник тем временем продолжал:

…Итак, значит, противник укрепился под Байрам-Али, а мы, тем временем железную дорогу восстанавливали. — Ты, братец, должно быть знаешь: в то время был в Теджене окаянный Эзиз-хан. Много же он причинил нам вреда! Мы гонялись за ним в песках и уж было совсем обложили, но он своих головорезов увел к станции Каахка.

Многое мы пережили, многое перетерпели, столько жертв принесли, товарищей потеряли — а все-таки шаг за шагом продвигались вперед. И настроение у бойцов было приподнятым. Думалось: вот скоро вернусь я в родной аул. В своей кибитке — посижу, локоть на подушке, чаю свежезаваренного попью вдоволь. Обрадую маму, сестренок: мы победили, отныне горе-нищета больше не переступит нашего порога. Но не так все получилось…

Он умолк. Мне подумалось: этого пожилого человека можно бы назвать главой целого рода. Когда мы появились, детвора, подростки сбежались со всех концов. Только и слышно: "Дедушка!", "Отец, здоров ли ты?" — "Видишь?" — подмигнул мне тогда старик. — Вон какая орава!" Но сейчас… Он выглядел, словно человек, внезапно оставшийся совершенно одиноким. Вдруг расслабился, осунулся, слова не может вымолвить. Потянулся к чилиму, глубоко затянулся дымом… Поперхнулся, закашлялся, махнул рукой:

— Один я тогда остался, братец. Только ветер гулял на том месте, где стояла наша черная кибитка. Сестер Чебшек и Огульнабат голод скосил. Моя матушка взяла с собой младшую дочку Сюльгюн, да и