Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

В субботу утром Жак и Андре Дебьерн помогли Мари уложить тело Пьера в гроб, и каждый из них в последний раз коснулся поцелуем его холодного лица. Мари положила рядом с ним в гроб несколько барвинков и свою фотографию, которую он любил больше всех, – ту, которую она прислала ему из Варшавы в период ухаживания.

Скорбящие следовали за похоронным кортежем от бульвара Келлермана до маленького кладбища в Со, где имя Пьера было добавлено к имени его матери на надгробной плите на семейном участке Кюри.

На следующей неделе, сидя в одиночестве на рабочем месте на улице Кювье, она стала изливать свои мысли на изготовленные из миллиметровой бумаги страницы лабораторного дневника. «Милый Пьер, которого я больше никогда не увижу, – начала она, – я хочу говорить с тобой в тишине этой лаборатории. Я и вообразить не могла, что когда-нибудь окажусь здесь без тебя». Она исписала дюжину страниц, излагая подробности их последних дней, проведенных вместе. Уже тогда, когда старалась неизгладимо запечатлеть эти интимные, идиллические часы в своей памяти, она почувствовала, как они размываются и ускользают. «Вскоре мне придется полагаться только на твои фотографии. О! Если бы только я могла нарисовать или вылепить милый образ, чтобы сохранить тебя навеки перед своими глазами!»

Она пыталась провести измерения для графика, на котором каждый из них отметил несколько точек, но почувствовала, что не может продолжать. «По улице иду словно загипнотизированная, ничего не замечая. Я не убью себя. У меня нет стремления к самоубийству. Но среди всех этих средств передвижения ужели не найдется ни одного, которое заставило бы меня разделить судьбу моего возлюбленного?»

В течение следующих недель Мари продолжала разговаривать с Пьером в этом дневнике своей скорби. Она проклинала страдание, снедавшее ее. Она переживала за детей, особенно Ирен, «потому что я мечтала, Пьер, как часто говорила тебе, что эта девочка с ее спокойной, серьезной манерой однажды будет работать бок о бок с тобой. И кто теперь даст ей то, что мог дать ты?»

Тем временем знакомые Пьера в Сорбонне спорили о дальнейшей судьбе его лаборатории, освободившемся месте на кафедре и о будущем его исследовательских проектов. И остановились на его вдове как единственном человеке, достаточно квалифицированном для того, чтобы принять на себя разнообразные обязанности покойного коллеги. Несмотря на то, что еще никогда женщину не избирали профессором Сорбонны, члены университетского совета сделали свое единодушное решение официальным 13 мая. Несколько из них, неловко запинаясь, поздравили поникшую от горя мадам Кюри с профессиональным ростом, как будто повышение произошло просто в силу ее заслуг, а не вследствие трагической утраты.

«Мне предложено стать твоей преемницей, мой Пьер, вести твой курс и управлять твоей лабораторией. Я согласилась. Не могу сказать, хорошо это или плохо. Ты часто говорил мне, что хотел бы, чтобы я вела какой-нибудь курс в Сорбонне. И мне хотелось бы, по крайней мере, приложить усилия к тому, чтобы продолжить твою работу. Иногда я думаю, что таким образом мне будет легче жить. А в другие моменты я боюсь, что сошла с ума, решившись на попытку».

Часть вторая

Флигель Сорбонны

Улица Кювье, 12

– Но был ли это в самом деле уран?

– Безусловно: кто угодно мог в этом убедиться. У него был невероятный атомный вес, и, если к нему прикоснуться, чувствовалось, что он горячий. Кроме того, он до сих пор у меня дома: я держу его на террасе в маленьком сарайчике, тайно, чтобы дети не достали; время от времени я показываю его друзьям, и он остается горячим, он даже теперь горячий.

Примо Леви. Периодическая таблица

Воистину должен был быть крепко спать тот ученый муж, который не вскочил со своего стула, точно испуганный пес, когда в 1898 году мадам Кюри швырнула на его стол ту метафизическую бомбу, которую назвала радием.

Генри Адамс. Образование Генри Адамса

Глава седьмая

Гарриет (эманация)

5 ноября 1906 года, в день, когда она должна была читать свою первую лекцию в новой роли первой женщины-профессора Сорбонны, Мари вначале поехала в Со, на могилу Пьера. Здесь, как и в лаборатории, она острее ощущала близость к нему. Она даже всерьез подумывала перебраться в Со, чтобы чаще бывать на кладбище. Переезд за пределы Парижа, несомненно, был бы полезнее для девочек, уговаривала она себя, поскольку воздух там свежее, а также вернул бы ее свекра в привычное соседство с его более спокойным ритмом жизни и бо2льшим участком земли для сада. Дополнительное расстояние от улицы Кювье удлинило бы ее ежедневный маршрут, но она нашла бы какой-то способ возместить потерянное время.

В физическом амфитеатре в Сорбонне мадам Кюри ожидала большая и горящая любопытством толпа. Многие из присутствующих были модно разодеты и прежде ни разу не находили причин бывать в этом здании. Приход нового профессора в половине второго дня вызвал овацию, более уместную на каком-нибудь театральном спектакле, нежели на лекции. Не поднимая глаз и нервно вцепившись в длинный стол, на котором были расставлены материалы для демонстраций, Мари видела сидевших в первом ряду учениц из своего специализированного класса физики в Севре. Хотя выступавшие впервые преподаватели обычно предваряли свою вводную лекцию благодарностью университету и похвалой предшественнику, она приступила прямо к делу.

– Когда мы всматриваемся в наш недавний прогресс в области физики, – начала она, – период времени, охватывающий всего с десяток лет, нас, безусловно, поражает эволюция фундаментальных представлений, касающихся природы электричества и материи…

Всего десяток лет – вся ее жизнь с Пьером.

– Эта эволюция произошла отчасти благодаря подробным исследованиям электрической проводимости газов, а отчасти в результате открытия и изучения феномена радиоактивности…

В 1894 году, в том году, когда она познакомилась с Пьером, было принято считать, что электричество состоит из незримых «катодных лучей». Эти лучи можно было сделать видимыми – как пляшущие полосы света внутри продолговатых вакуумированных стеклянных трубок, изготовленных британским химиком сэром Уильямом Круксом. В 1895 году, в том году, когда она вышла замуж за Пьера, трубка в лаборатории немецкого физика Вильгельма Рентгена заставила пластину, покрытую флуоресцентным материалом, сульфидом цинка, светиться, хотя эти два предмета находились в противоположных концах комнаты. Что-то выскакивало из трубки Крукса и возбуждало сульфид цинка, и Рентген назвал это «что-то» Х-лучами. Во Франции Анри Беккерель, пытаясь воспроизвести некоторые эксперименты Рентгена, в 1896 году открыл урановые лучи. В том же году Дж. Дж. Томсон в Кавендишской лаборатории в Кембридже вместе со своим учеником Резерфордом продемонстрировал, что Х-лучи расщепляют воздух на