Английская промышленность в Средние века - Льюис Френсис Зальцман

новую святыню для святилища св. Иоанна, глава не доверил работу своему мастеру, а обратился в Лондон к учреждению Уильяма Фаринг-дона, величайшего ювелира того времени. Контракт между его слугой Роджером Фаринг-донским и орденом Беверли дошел до наших дней{247}. Согласно нему настоятель должен был предоставить необходимое серебро и золото, а Роджер должен был очистить его, если это потребуется, и предоставить свой уголь, ртуть и другие материалы. Святыня должна была составлять 5 футов 6 дюймов в длину, 1 фут 6 дюймов в ширину и быть пропорциональной высоты: дизайн должен был быть архитектурным по стилю, а статуэтки, количество и размер которых следовало оговорить с настоятелем, следовало выполнить искусно и красиво, при этом последний оставлял за собой право отклонить любую скульптуру или украшение или заставить их переделать. Когда работа будет завершена, но еще до позолоты, Рож-деру должны были выплатить вес скульптуры в серебре. Невозможно установить какое-либо общее правило относительно пропорции между внутренней стоимостью или весом металла и затратами на обработку, но в случае простых изделий из листового металла стоимость изготовления могла быть установлена приблизительно на уровне половины веса. Так, в случае с дарами города Черному принцу по его возвращении из Гаскони в 1371 году{248}мы находим шесть тарелок весом в 14 фунтов 18 шиллингов 9 пенсов на сумму 21 фунт 7 шиллингов 2 пенса; двенадцать чашек с ручкой весом в 8 фунтов 12 шиллингов, что составляло 12 фунтов 7 шиллингов 7 пенсов, и тридцать солонок весом 15 фунтов 6 шиллингов 2 пенса на сумму 21 фунт 17 шиллингов 8 пенсов. Плата за изготовление серебряных тазов и умывальников из той же массы составляла около двух третей веса. Судя по всему, цены были довольно постоянными: в 1416 году Уильям Рэндольф изготовил для короля Генриха V четыре дюжины блюд и восемь дюжин серебряных тарелок по цене 30 шиллингов за фунт{249}.

Спрос на серебряную посуду в период позднего Средневековья был высок, поскольку в каждом доме с любым претенциозным положением посуда красовалась в буфете или на комоде. Ничто в Англии не поразило венецианских путешественников в 1500 году так, как демонстрация этого необыкновенного изобилия, они отметили{250}, что «на одной-единственной улице, именуемой Стрэнд, находятся 52 ювелирные лавки, настолько богатые и полные серебряных сосудов, больших и малых, что во всех лавках Милана, Рима, Венеции и Флоренции столько не найти. Я не думал, что в Лондоне можно было бы найти столько великолепия. И все эти сосуды — либо солонки, либо чаши для питья, либо тазы для умывания рук, ибо их делают из этого прекрасного олова, которое мало уступает серебру». Хотя здесь указано, что ювелирные дома находились на Стрэнде, их главный центр был на Ломбард-стрит и в Чипсайде, где примерно в то время, когда был написан этот венецианский отчет, Томас Вуд основал Голдсмитс-Роу с десятью ярмарочными домами и четырнадцатью магазинами, чей четырехэтажный фасад украшали лесные человечки верхом на чудовищных зверях{251}. Даже в 1637 году предпринимались попытки заставить ювелиров остаться в Чипсайде для украшения этой улицы{252}.

Венецианские слова о «прекрасном олове», используемом для тарелок и чаш, служат нам напоминанием о том, что мастера по золоту и серебру не имели монополии на обработку металлов. Оловянщики, литейщики и представители таких специализированных профессий, как кузнецы и шпорщики, играли важную роль в сфере промышленности, и если материалы, над которыми они работали, сами по себе были менее ценными, то готовые изделия не должны были уступать даже с чисто художественной точки зрения. Фигуры королевы Элеоноры Кастильской и Генриха III, отлитые Уильямом Торелем, и фигуры Эдуарда III и королевы Филиппы, созданные Хокином Льежским, — лишь несколько ярких примеров, являющихся великолепными творениями мастеров. Можно также упомянуть гробницу Ричарда II и его королевы, над которой жестянщики Николас Крокер и Годфри Прест, работали в течение четырех лет и за которую получили 700 фунтов{253}. Полное рассмотрение всех многочисленных отраслей обработки металла выходит за рамки этой книги, но две отдельные отрасли — литье колоколов и пушек — заслуживают подробного рассмотрения.

В саксонские времена упоминания о колоколах нередки{254}, но, вероятно, самое раннее свидетельство, связанное с их изготовлением, — это запись из аббатства Баттл конца XI века: «Эдрик, отливавший колокола (qui signa fundebat)»{255}. Вероятно, самые ранние монашеские колокола отливались в непосредственной близости от монастыря братией или под ее надзором. Но в XII веке, когда Ральф Бретон даровал монастырю Рочестерского собора деньги на колокол в память о своем брате, 113 ризничий заказал его в Лондоне{256}. Возможно, мастером, который отливал этот колокол, был Альволд Кампанариус, работавший в Лондоне около 1150 года{257}. Другим ранним мастером по изготовлению колоколов был Бенейт ле Сейнтер, шериф Лондона в 1216 году{258}. Господин Стальшмидт прав, интерпретируя имя основателя как ceinturier или girdle[48], поскольку в XIII столетии в Вустере жила семья, члены которой носили имена «Ceynturer» и «Belleeter»{259}. Спрос на колокола едва ли мог быть достаточно большим, чтобы дать возможность ремесленнику полностью специализироваться в этой отрасли, а колокольный мастер всегда был в первую очередь литейщиком, и в соответствии с тем, что основная часть его ремесла заключалась в литье пряжек и других приспособлений для ремней и горшков, он был известен так же как «поясник», гончар или литейщик колоколов[49].

Средневековым английским термином для колокольного мастера был «bellyeter» (отобразившийся на карте Лондона как «Billiter Street», бывший центр этого производства), происходящее от англосаксонского geotan, что означает «наливать» (это слово иногда используется как глагол). Соглашение о создании колокола для Стэнсфилда в 1453 году предусматривало, что он должен быть «хорошо и очень качественно отлит»{260}. Что же касается процесса, то он оставался неизменным в своих основных чертах до сравнительно недавнего времени{261}, и сохранилось значительное количество записей, касающихся изготовления колоколов, которые проливают свет на детали этого искусства. Первым шагом было формирование «сердцевины», точной модели внутренней части колокола, вылепленной из глины. Когда она затвердевала путем обжига, на нее накладывали «слой», точно соответствующий самому колоколу, а поверх «слоя» накладывали толстый глиняный «корпус». Предположу, что первоначально было принято делать «слой» из воска, который, плавясь при нагревании, вытекал и оставлял пространство между «сердцевиной» и «корпусом» незаполненным, чтобы туда можно было залить расплавленный металл: возможно, часть ранних колоколов без надписей,