Красный казак Автономов - Сергей Павлович Петров

пока не посягали. Но складывалась двойственная ситуация. С одной стороны, юридически он оставался главным руководящим органом всех казачьих областей. С другой – активно формировался Юго-Восточный союз, и именно он должен был стать центром борьбы казачьих областей с властью большевиков.

И все же ликвидировать Совет Союза как единый казачий орган было рано.

Во-первых, Юго-Восточный союз, который позиционировал себя равноправной конфедерацией субъектов Юга России, мог развалиться, и тогда ССК подняло бы знамя антибольшевистской борьбы.

Во-вторых, в Петрограде ещё находились казачьи полки, и можно было попытаться призвать их к мятежу. Кому же это сделать, как не Союзу?

И в-третьих, эту организацию, в случае какого-нибудь «плана-Х» можно было использовать, как площадку для переговоров с большевиками.

Поэтому Агеев решил от имени Съезда подтвердить полномочия ССК и лишний раз напомнить о его важной роли.

…Вопрос обсуждался два дня. «Левые», поставив своей целью роспуск Совета, немедленно принялись упрекать его в контрреволюционности и поддержке мятежа Корнилова.

18 ноября «правые» обвиняют «левых» в хулиганстве.

Бессовестные люди, вы беспричинно льете помои на родную нашу организацию, – негодуют они.

К трибуне выходит Поздеев:

«…на Совет „льют помои“ по причине его отгороженности от других армейских организаций и презрительного отношения к ним».

Агеев обрывает прапорщика на полуслове и предлагает высказаться подъесаулу Амурского казачьего войска Иванову. Подъесаул, как видно, любитель пошутить, отвечает легкомысленно:

«…предлагаю дать Поздееву ещё минуту, чтобы до конца услышать, какие помои будет лить прапорщик Поздеев на Совет».

Зал гогочет. Агеев выпускает на арену пару субъектов прокорниловской ориентации, но те, кроме общих фраз о нужности Совета, ничего путного произнести не могут.

Слово берёт Автономов:

«…Здесь говорили, что на Совет льют помои. Это – не помои, а заслуженные розги. Поздеев считает, что оправдания Совета голословны, критика же его подтверждается документами…»

В руках Автономова шелестят бумаги.

«Совет называет себя выразителем интересов всех казаков, в том числе и трудовых, и даже революционным органом, – иронично произносит он, – при этом Совет берёт деньги от банков (называется сумма в 150 тыс. руб.) и не отчитывается о расходах».

Под гул негодования сторонников и сомневающихся, хорунжий напоминает, что совсем недавно этот «революционный орган» поддержал Декларацию, озвученную Калединым на Московском совещании – заявление, направленное против советов, комитетов, и прочих организаций. Документ от имени всех казаков без учета мнения всех казаков.

«Совет не имеет авторитета в рядовом, революционном казачестве, – заключает он, – и если дальше он будет так действовать, то он будет нечто болтающееся».

…Это была значительная победа «левых» в те дни. Глыба органа, на которую чуть не молились поборники «казачьего единства», у всех на глазах начинала таять.

«Совет Союза, – значилось в резолюции съезда, – сделал ряд ошибок, но не ошибается тот, кто ничего не делает. Мы указали на ошибки и дали руководящие указания…»

«Руководящие указания» – ключевые слова. Совет Союза, что был «учредителем» Общевойскового казачьего съезда, из начальника превратился в подчиненного. Никто не потребовал подтверждения его прежних полномочий, Юго-Восточный союз, что мог стать альтернативой, существовал только на бумаге, и большевики, получается, должны были сказать большое спасибо Автономову и его людям за то, что те, парламентским путем смогли пресечь рождение сильного, многоголового врага – объединенного контрреволюционного казачества[16].

Глава 8. Перелом

Куда круче и опаснее разворачиваются события в другом донском городе – Ростове.

Ещё в конце октября 1917 года там возникает революционный комитет, который возглавляет большевик Сергей Сырцов. Главное требование товарищей: Каледина и Войсковое правительство – в отставку, вся власть Советам! Поддержки таких требований среди ростовского политикума не наблюдается. Большинство эсеров и меньшевиков предлагают не менять политическую систему в Области до Учредительного собрания, кадеты требуют и вовсе большевиков разогнать, а то и бросить в тюрьмы. Из Новочеркасска приезжает Богаевский. В стенах городской думы затеваются переговоры. На уступки в них никто идти не желает, большевики организовывают штаб в театре «Марс» и объявляют себя Ростовско-Нахичеваньским военно-революционным комитетом. И если о политической поддержке говорить не приходится, то людской предостаточно: рабочие, матросы военной яхты «Колхида», некоторые пехотные полки. Комитет продолжает формирование отрядов Красной гвардии (начало было положено в сентябре), и приехавшие из Новочеркасска Голубов с Арнаутовым – весьма кстати.

…2 ноября 1917 года Каледин объявляет Азов, Ростов-на-Дону и Таганрог на «особом положении». Ростов замирает в ожидании того, о чем и подумать страшно. Война? Почти месяц – ни одного выстрела. У ростовского обывателя возникает робкая надежда, что этот грохочущий политический водопад превратится в спокойное болото. Но даже обывателю ясно как день – болото, рано или поздно, вновь начнет бурлить отчаянно и само по себе не рассосётся.

…И вот, 18 ноября 1917 года, в тот самый день, когда Автономову и Поздееву удалось одержать первую свою парламентскую победу, около трёх по полудни, после перерыва, в зал входит Агеев. За ним, крадучись, как цапля, следует Богаевский. Смотрятся и тот и другой непривычно. Вместо пышущих энергией, решительных и самоуверенных мужей, перед глазами казаков-депутатов точно проплывают две тени.

– Ленин, – потерянно бубнит Павел Михайлович, – нам, казакам, объявил войну…

Слова растворяются в рассеявшейся по залу тишине.

– Войсковой старшина Голубов, – звучит вдруг в зале, – зовёт представителей революционного казачества в Ростов, на революционный митинг!

Это Автономов. Слова его, как ни странно, «лупят в десятку». Будто не было трагичной реплики Агеева. Истинное казачье остроумие ярким светом застило агеевский мрак. Ни одного возмущенного возгласа не фиксирует стенограмма газеты «Вольный Дон». Ни одного упрека в большевизме и предательстве. В зале слышится всего лишь нейтрально-легковесное: «Ого!», по смыслу своему, как кажется, близкое к смешливому «Однако».

Заторможенная реакция Павла Михайловича удивительна. Ведь ему было чем ответить и ответить удачно.

– Кто зовёт? – мог издевательски вопросить он. – Голубов? Так он на днях арестован в Ростове и вот-вот будет доставлен на Новочеркасскую гауптвахту!..

Это было бы эффектно, пожалуй. Но бог его, Павла Михайловича, знает: почему он не сказал об этом. Счёл ненужным лишний раз нагнетать обстановку? Сам не знал об аресте? Вряд ли. Скорее всего спикера съезда настолько сильно пришиб груз узнанного им, что он просто не в силах был выйти из душевного ступора.

«Когда Ленин двигает на Дон блиндированные поезда, – наверняка не без надрыва произносит Агеев, – когда Черноморский флот готовит десант на моей родной Донской земле, а человек, имеющий наглость называть себя казаком, разрывает единство казачества митингом, я говорю, – здесь Павел Михайлович и вовсе впадает в какое-то поповство, – Боже, прости мне!.. Будь проклят, кто вносит рознь в казачью среду… Я больше говорить не могу…»

Зато может говорить Богаевский.

Потрясая телеграммой, он конкретизирует слова