Борцы за изобилие - Михаил Петрович Аношкин

«В чем дело? — недоумевал он. — Ведь, казалось бы с каждым говорил, беседовал. И люди-то хорошие, а вот… Проведем собрание», — решил Букин.

Вечером народ потянулся в клуб.

— …Так вот, товарищи. Мы уже говорили об этом, но, видать, некоторым не впрок, — управляющий взглянул туда, где сидели заядлые выпивохи. — Тут вот некоторые полагают, что, мол, пили мы, безобразничали и, дескать, впредь так будет. А я говорю: впредь так не будет.

В это время в задних рядах произошло какое-то оживление.

Присутствующие повернулись к дверям. Там, опершись о косяк, засунув руки в карманы, стоял Голованчук. Во рту папироса, лицо красное, глаза нагло и зло окидывали зал. Пошатываясь, он подошел ближе к сцене.

— Ну, ну, валяй, начальник. Запугивай. А мы ведь не из пугливых. Тут таких, как ты, шумливых, много было. Успокаивали, и тебя, если надо, успокоим.

Голованчук подошел вплотную к столу, за которым сидел Букин.

Взгляды их встретились. Спокойно, чуть насмешливо смотрел Букин. Голованчук зло, с недобрым прищуром.

— Выгнать его, — крикнул кто-то.

Голованчук оглянулся на голос, сунул руку в карман.

— Ну, ну, попробуй, кто там такой храбрый.

Зал замер, насторожился. Букину вспомнились слова Руднева: прав был секретарь, не разглядел он Голованчука. А зал ждал. Все смотрели на него, как на управляющего. И от того, как сейчас поступит он, будет зависеть многое. Бледность покрыла лицо Сергея Филипповича, пальцы чуть дрожали.

— У него нож в кармане, берегитесь, — шепнул кто-то управляющему. Но тот уже вышел из-за стола и медленно двинулся навстречу Голованчуку. Лицо было бледно, а глаза насмешливы.

— Угрожать нам — дело безнадежное. Нас ты не испугаешь.

Управляющий не заметил, как из рядов поднялось человек семь и двинулось на Голованчука. Голованчук попятился, взгляд его заметался. Заискивающе улыбаясь, он вертел головой, видимо, ища поддержки. Но в зале молчали. Оттесненный к двери он повернулся, прошипел сквозь зубы:

— Подождите, узнаете…

Вскоре после этого Голованчука в селе не стало. Народным судом он был приговорен к выселению.

Сев прошел быстро. Работали хорошо. Люди поднимались чуть свет и домой возвращались затемно. Весь день управляющий проводил в поле. Отдыхал урывками, но усталости не чувствовал. Сознание того, что дела пошли лучше, было самым чудодейственным источником сил и бодрости.

— Пошел народ-то, а? Попер, не остановишь, — смеялся старик Печеркин, встретив как-то управляющего. — Сильный у нас народ.

…Лето пролетело быстро и незаметно, как один трудный, переполненный событиями день. И как-то возвращаясь с центральной усадьбы, Сергей Филиппович почувствовал себя так, словно только что очнулся от сна. «Неужели я здесь прожил почти год? — удивился он. — Как летит время!»

Вспомнился разговор с секретарем парткома. «Что ж, пусть хвалит секретарь парткома Шеломенцевское отделение. Люди здорово поработали. Первыми уборку закончили, соседям помогают, неплохой урожай вырастили. Самый высокий урожай помидоров по всей Челябинской области. Красное знамя получили. Да, сделано многое…» Многое, но не все. Работы — непочатый край. Ну, что же, значит, все впереди. Важно держать точный курс.

А. Шушарин

И ВЕЧНЫЙ БОЙ…

Наверное, управляющий Моргунов осел в этих местах неспроста. Угодья вокруг уральского сельца Попово чем-то напоминают дорогие его сердцу картины средней России. Извилистые дороги, петляющие среди полей и перелесков, торопливый шепот осинок, белые облака в вышине.

Он любит эти места осенью, когда, управившись со всеми заботами, закинув за плечи ружье, можно часами ходить по лесу, вдыхая запахи увядающей земли, слушать, как шуршит под ногами мокрая листва, и с какой-то неясной тоской в груди, присущей всем русским, провожать взглядом теряющиеся в сером небе цепочки журавлей.

По-моему, Моргунов немножко поэт. Говорят, он пишет рассказы об охоте, о людях. Там наверняка все то, что близко его сердцу, любимо простыми людьми, среди которых он живет.

Как он, житель Тамбовщины, попал на Урал? На это можно ответить и очень длинно и совсем коротко, одним, как выстрел, словом — «война».

Она началась для него где-то под Смоленском, куда их, школьников, бросили на строительство укрепрайона. Она началась для него в тот момент, когда идущий на бреющем полете «Мессер» хладнокровно расстрелял из пулемета лежащего рядом с ним мальчишку из соседней деревни. Вот тогда-то, глядя на разорванную пулями спину мальчика, на его руку, сжимавшую черенок лопаты, Иван Моргунов понял, что идет война. И идет она не на территории врага, не где-то там, далеко, а здесь, у них, на Смоленщине…

Война кончилась для Моргунова на Карельском фронте. Но и почувствовав жгучую боль в ноге, он не оставил боя, пока товарищи не закрепились на новом рубеже. Рядовой партии Моргунов шел в первых рядах борцов за лучшую жизнь людей на земле. Он и сейчас на переднем крае великой битвы за изобилие. Солдат. Командир. Хозяин.

* * *

Я как-то заехал к нему поздней осенью. Шел дождь со снегом. Избы в Попово потемнели и выглядели какими-то недовольными. Недовольными казались и люди, чем-то занятые на току, около мастерских. Тоскливо свистели телеграфные провода.

«Свертывают работы перед зимой, — подумалось с грустью. — Кончилось лето…»

И. Т. Моргунов.

С такими мыслями я и перешагнул через порог кабинета Моргунова. Большой, в задубевшем от воды дождевике и теплой шапке, он, видимо, сам только что вошел и присел за стол, чтобы подписать какие-то бумаги.

Один за другим к Моргунову шли люди. Думалось, что он и не встанет из-за стола, занятый разрешением тысячи вопросов… Перехватив мой укоризненный взгляд, управляющий усмехнулся:

— Через полчаса никого не будет. А порядок этот я сам завел и каждый день в одно и то же время стараюсь бывать в конторе часа два, чтобы все, у кого есть ко мне дело, могли увидеть меня.

Одни приходили сами, других он вызывал. И никакой путаницы, никаких пререканий. Направив две машины в город за стульями для строящегося клуба, он очень коротко объяснил плотникам, почему он не подпишет им наряд на выполненные работы и тут же набросал чертеж, как надо было устанавливать кормушки в новом коровнике.

Посмотрев на чертеж, пожилой плотник почесал затылок и произнес раздумчиво:

— И то сказать… А ведь и верно, Тихоныч, эдак-то сподручней будет… Ладно, сегодня переделаем.

А Иван Тихонович уже выслушивал какую-то старушку, которая жаловалась ему, что бригадир до сих пор не вывез ей дрова.

— Ведь зима на дворе, а он… — сокрушалась женщина, кивая в сторону сидящего здесь же в кабинете бригадира.

Моргунов