Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

должностей. Отряд, который состоял на 90 % из ребят, ранее не имевших боевого опыта, на 60 % из мужчин возрастом 40+. Отряд, который в последующем, исходя из радиоперехватов противника, будет вселять страх в неприятеля, потому что наш отряд на 100 % состоял из людей, у которых была одна цель – Победа России, даже зачастую ценой собственной жизни. Он состоял на 100 % из добровольцев.

Первая задача была выполнена. И вместе с этой маленькой победой в наших сердцах затеплилась надежда. Хрупкая, тревожная, но настоящая.

Закхей

Как-то один боец в наших «философско-окопных рассуждениях», которые неизбежно возникают у людей после пережитого очередного «прилета», сказал мне фразу. Она въелась в голову на всю оставшуюся службу, стала неким внутренним камертоном: «Ни один храм не слышал столько много и настолько искренних молитв к Богу, как слышал солдатский окоп». И это была чистейшая правда. Порой после оглушительного «прилета», который лег как раз в то место, где ты стоял десять минут назад, после неудавшегося, вовремя замеченного «наката» противника, после случайно не взорвавшегося «сброса» с дрона ты, даже если до этого считал себя самым ярым атеистом, вдруг отчетливо понимаешь: остался жив только чудом. И это чудо – некая неведомая сила, которая оберегает тебя в самые сложные, самые темные времена, будь то невидимая нить молитвы матери, протянувшаяся сквозь тысячи километров, тоска и надежда жены, или наспех почти судорожно прочитанные слова в уме пред боем: «Господи, помилуй, Господи, спаси!» Ты четко осознаешь, что что-то вразрез здравому смыслу и логике тебя сегодня в этом бою спасло.

С древних времен дружины русских князей в военных походах сопровождали священники. Институт военного и морского духовенства на Руси был создан одновременно с образованием регулярной армии. Их роль особо возрастала в военное время. Они напутствовали солдат перед боем, призывая стойко исполнять воинский долг, а после боя занимались отпеванием погибших. Такой человек был и в нашем отряде. Звали его в миру Андрей, но при принятии в монашество он взял имя святого апостола Закхея, Епископа Кесарийского. Поэтому позывной у него стал «Закхей».

Закхей был очень интересной внешности. Если не знать, что он монах, и не видеть его в монашеском облачении, то можно было смело спутать его с байкером или рок-певцом. Высокий, с широкими плечами, на которых, казалось, держались небеса. Длинные темные волосы, собранные в аккуратный хвост, не скрывали несколько седых прядей на висках – следы не столько возраста, сколько пережитого. Лицо его, обрамленное ухоженной бородой, было удивительно живым, с глубоко посаженными проницательными глазами, которые, казалось, видели нечто большее, чем обычные смертные. В глазах этих читались мудрость и спокойствие, но иногда мелькал огонек азарта, будто перед тобой не монах, а авантюрист. Кожа была немного смуглой, выдавая постоянное пребывание на солнце, а руки – сильные, с длинными тонкими пальцами, в которых легко представлялась гитара.

Закхей

Сам Закхей признавался: «Будучи монахом на Афоне, я встретил афонских старцев, которые благословили меня на участие в СВО в качестве военного священника для вселения в бойцов веры, на спасение грешных душ».

И, действительно, до того, как принять путь монаха, он, как оказалось, был бас-гитаристом одной из столичных рок-групп. Этот факт, раскрывавший его мирскую жизнь, казался совершенно невообразимым, но в то же время удивительно гармонично вписывался в его образ.

Закхей, как и положено войсковому священнику, поселился с нами в офицерской. И наша комната, которая напоминала больше военный бункер на случай зомби-апокалипсиса, вдруг наполнилась необычными для нее запахами воска. На одной из стен, где прежде висела лишь потрепанная карта, появилась икона Николая Чудотворца. Лик святого, строгий и милосердный одновременно, словно молчаливый страж взирал на наши военные будни.

Одну из небольших кладовых Закхей оборудовал под импровизированный полевой храм. На сколоченном из досок алтаре, покрытом чистым белым полотном, аккуратно стоял крест и Евангелие. Воздух здесь был наполнен ароматом ладана, смешанного с запахом полевых трав и солдатского пота. Мерцали огарки свечей, освещая темные углы, создавая атмосферу умиротворения и надежды. Сюда, в этот маленький уголок веры, приходили желающие бойцы на службы и проповеди.

С каждым звуком разрывающегося снаряда, которые доносились из Мариуполя, желающих прийти в этот храм становилось все больше и больше. Словно инстинкт самосохранения, духовный голод гнал солдат к источнику надежды. В помощь Закхею вызвался наш один молодой казак с позывным «Веня». До войны он так же принял для себя решение разделить свою судьбу всецело с Богом, и его присутствие рядом с Закхеем было не просто подспорьем, а естественным продолжением его внутренней сути. После «моей» войны я буду очень часто вспоминать Веню и то, что он сделал для нашего отряда и какой ценой, для меня он и его жертвенный подвиг стал сравним с подвигом былинного воина-монаха Пересвета.

Однако вернемся к Закхею. Каждое утро, с появлением у нас военного священника, начиналось с молитвы. Его низкий, слегка хрипловатый голос, который, казалось, проникал в самые глубины души, соединял нас с чем-то высшим, давал силы встречать новый день войны. А после отбоя, когда наступала мертвая, лишь изредка нарушаемая далекими залпами, тишина, Закхей шел благословлять наши временные домики и их жильцов. Он обходил каждую кровать, осеняя крестным знамением спящих, шептал слова утешения и защиты. После короткой молитвы он выходил на улицу, поворачивался в сторону непрекращающегося зарева над Мариуполем, где небо кроваво пульсировало от огня, и осенял его крестом со словами: «Господь Вседержитель, храни русских воинов, защитников Веры православной. Аминь!» И в этих словах, в этом жесте была такая сила, такая вера, что даже закоренелые циники, которых на войне предостаточно, невольно чувствовали дрожь чего-то внутри.

По разработанной и утвержденной схеме нашего отряда, согласно всем боевым инструкциям и приказам, должности полкового священника не было, поэтому Закхея с его уникальными качествами записали на должность стрелка. По должности ему был положен «калаш», но как-то оружие в руках священника смотрелось, мягко говоря, нелепо и нарушало все каноны его религиозного статуса. Наш начальник службы военного обеспечения, человек, надо сказать, не лишенный ни чувства юмора, ни эмпатии, сжалившись над Закхеем, записал за ним «короткий» – пистолет Макарова. С ироничной, но доброй улыбкой мы наблюдали за нашим Закхеем и за его смешанными чувствами. С одной стороны, Закхей, как священнослужитель, категорически отвергал наличие у себя любого вида вооружения, его руки были созданы для молитвы, для утешения, но не для убийства. С другой стороны, человеческое чувство самосохранения настойчиво подсказывало ему, что в боевых условиях наличие огнестрельного оружия