Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

Когда выпадала минутка, Закхей сидел на своей кровати, спина прямая, голова склонена. Он задумчиво то разбирал, то собирал свой ПМ. Его тонкие пальцы, привыкшие к четкам, теперь легко скользили по холодному металлу пистолета. Глядя на это, Грек шутливо говорил: «Закхей, зачем тебе «короткий» и «броня»? У тебя есть вера, а значит, по статусу должны присутствовать только крест и Евангелие». Такая шутка еще больше смущала нашего Закхея. Он, потупив взор, смущенно говорил: «Да, ты прав, это своего рода искушение… Пойду, наверно, я сдам свой пистолет» – и откладывал его в сторону. Но проходило несколько минут, и он снова брал в руки пистолет, начиная задумчиво его разбирать и собирать. Эта маленькая война внутри него была видна всем, но никто не осуждал.

В одну из таких минут раздумий к нам в офицерскую постучался Веня: «Закхей, там боец пришел к тебе на исповедь». Видно, находясь еще в своих сомнениях и мыслях, Закхей взглянул на Веню, в очередной раз передернув на «пээме» затвор. С эмоцией духовного старца, смешанной с комической серьезностью, он произнес: «Ну что ж, пойду отпущу страждущему грехи». Сцена получилась как в криминальных фильмах с Аль Пачино про «Крестного отца». Даже всегда суровый, никогда не улыбающийся Харьков не смог сдержать смех. Закхей засмущался, понимая всю комичность произошедшего, и с улыбкой, полной решимости, сказал: «Нет, оружие точно сдам». И все мы вдруг поняли, что это не просто слова, а его внутреннее обещание себе.

Сам Закхей был глухой и для того, чтобы слышать, использовал слуховой аппарат. Свою тугоухость он получил не с рождения, а вследствие перенесенной в молодости какой-то болезни, которую он, как и положено монаху, принимал со смирением. «Это не кара моя, а дар Божий. Когда я не хочу слышать звуки, отвлекающие меня от молитвы к Богу, я просто выключаю свой аппарат. А еще и ночью можно спать без берушей, тихо и спокойно», – повторял он. И в этом была своя, монашеская, правда. Но, если Закхею ночью спалось тихо и спокойно с выключенным аппаратом и его Божьим даром, то нам приходилось испытывать настоящую кару Божью от его невыносимого храпа. Это был храп могучий, раскатистый, способный заглушить даже далекие залпы. При этом свист, которым, как некоторые считают, можно прервать храп спящего, в случае с Закхеем не помогал. Поэтому все в офицерской старались лечь и заснуть раньше Закхея. В противном случае ночь предстояла долгая и бессонная, наполненная монотонным, но не умолкающим рокотом, словно рядом заводили трактор.

Хочу отметить, что сон на войне какой-то особый, отличающийся от сна в мирной жизни. Может сказывается усталость, может переизбыток адреналина, но на войне, когда выпадает такая минута, ты засыпаешь. Хоть и чутко, и недолго, и непонятно, спишь ли вообще, но зато как-то тихо и спокойно. При этом, если где-то звучит еще и канонада, то для тебя это как колыбельная для младенца. Лично я никогда так глубоко и спокойно не погружался в сон потом в мирной жизни, как тогда на войне. Очень часто потом, в мирной жизни, я просыпался в холодном поту, понимая, что я снова на войне, что по нам снова работает вражеская арта, что к нам в тыл зашла вражеская ДРГ, что ты не можешь вырваться из окопа, который завалило землей после попадания туда «стодвадцатки», что ты снова поднимаешься сам и поднимаешь за собой ребят в атаку. Сейчас эти сны уже реже посещают меня, и, спасибо работе наших клинических психологов, я могу взять себя в руки и успокоить после очередной ночной панической атаки, которая как бонус от фирмы прилагалась к моей полученной контузии. Но это сейчас, уже в моей нынешней жизни, а тогда… Тогда сны на войне у всех солдат были одинаковые. На войне очень часто снится родной дом. Наверно, так устроен организм человека, чтобы во сне вернуть человека хотя бы на час к тому святому и родному, ради чего он пошел на войну и что на ней защищает: к родному дому и семье. Наверное, эта защитная функция организма позволяет не сойти с ума от постоянной войны – войны снаружи и войны с самим собой. И если на внешней войне можно со временем научиться и овладеть всеми приемами, как на ней выжить, то перед второй, внутренней войной ты бессилен. Слишком много вопросов, на которые ты не можешь найти ответы, задает тебе мозг, а может быть, душа, а может, в этих вопросах они едины, и это чувство называется совестью. Именно для ответа на такие мытарства и самобичевания и призваны на войну полковые батюшки.

Я помню, как один из инструкторов, который готовил нас к городским мариупольским боям, сказал: «Ребята, я хочу, чтоб вы для себя поняли сейчас одно: вам в плен сдаваться нельзя!» И это были не просто патетические речи или лозунги. Это была сухая, в остатке, правда жизни. Добровольцев и ДНРовцев из плена враг не возвращал. У противника было негласное правило: через мучительную смерть добровольца отбить желание у других идти на защиту Родины. Я помню, такие меры вэсэушники применяли и раньше к ополченцам Донбасса. До сих пор всплывают в интернете видеоролики, как «атошники» закапывали заживо пленных ополченцев или сжигали их приколоченными на кресты. Многие спорили тогда и говорили, что это фотомонтаж. Но нет… когда наши войска зажали «азовцев» на «Азовстали», и те стали выпускать заложников, а затем и сами массово сдаваться, я увидел первых наших пленных: молоденьких девочек-медсестричек с выжженными каленым железом на спинах свастиками, молодых ребят – призывников НМ ДНР с отрезанными ушами, носами и выдавленными глазами, военных МО РФ с отрезанными гениталиями. Я это все видел, и это был не фотомонтаж, это было суровое доказательство правильности принятого решения начать специальную военную операцию.

Многие из наших ребят были верующие (а кто не был, тот стал им на войне). Я помню, как они приходили к Закхею. Как пытливые ученики, внемлющие каждому слову своего учителя, они спрашивали: «Закхей, если сдаваться нельзя, а сражаться уже не можешь, то… надо себя убить. Но… как же тогда быть? Ведь самоубийство – это грех?» Я помню тогда лицо Закхея. Он понимал, что он последняя инстанция, ему верят и задают, пожалуй, один из самых важных вопросов. Его глаза были полны муки, он чувствовал