Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

class="p1">Да, пожалуй, такие моменты самые дорогие на войне. На войне все простое, обыденное в мирной жизни, становится дорогим и ценным. То, к чему ты привык в мирной жизни и порой не обращаешь внимания, на войне воспринимается как какое-то чудо: приготовленный домашний салат, хорошая мягкая кровать, нормальный туалет. Да что далеко ходить – сладкий горячий чай, сигареты, шутка друга, все то, к чему мы привыкаем в мирной жизни и что становится обыденным, приобретает новые краски и ценится горячо, по-честному, по-другому.

– Давайте с нами к столу, – улыбнувшись, сказал я, обращаясь к Ивановне. – Бери своих девчат и присаживайтесь, тут на всех хватит, – но тут же осекся. Что-то показалось мне странным во взгляде Ивановны. Ее всегда веселые, жизнерадостные глаза как-то потухли в одночасье. Я видел, как ее губы дрогнули, и во рту у нее пересохло. На лице появилась гримаса боли.

– Мы потом… – как-то отстраненно сказала она, и я увидел, как на ее глазах проступили слезы, крупные, блестящие, они медленно скатились по морщинистым щекам.

– Ивановна, – удивился я, внезапно вернувшись из своего счастливого прошлого в суровую действительность, – тебя что, кто-то обидел из наших? Ты только скажи, вмиг научим сорванца уму-разуму! – я еще не понял, что случилось, и в моем голосе звучало искреннее негодование.

– Да тут такое… – нерешительно начала Ивановна, опустив голову, – не хочу тебе праздник омрачать, – попыталась она уйти от разговора, отвернувшись, но ее плечи дрожали от еле сдерживаемых рыданий.

– Так, что случилось? – спросил я, уже без намека на шутку, но по-дружески, безапелляционно.

Она тяжело вздохнула, словно пытаясь найти в себе силы:

– Ну, там, наши, с разведки… – нехотя начала Ивановна, и ее голос был глухим от слез. Видно было, что каждое слово дается ей с трудом. – В общем, нашли то место, где нацисты держали в плену Сережку, мужа Татьянки… – она подбирала каждое слово, будто если она скажет что-то не то, то произойдет что-то непоправимое. – Нацистов этих они положили, но… Сережку спасти не удалось… – она всхлипнула, и ее голос оборвался.

– Царствие небесное… – только и смог промолвить я, и это прозвучало как нечто неуместное, бессильное перед лицом такой трагедии. Ивановна, вытирая слезы подолом фартука, продолжила:

– Мы Татьянке, конечно, сказали. Она, конечно, в слезы, просится: «Пустите, хочу на мужа своего последний раз взглянуть». – Ивановна снова всхлипнула. – А ребята с разведки отвели меня в сторону и говорят: «Нельзя ей на такое смотреть, что они с ним сделали». Ребята там, на месте, еще видеокамеру нашли этих нелюдей. Они там пытки наших бойцов на камеру свою снимали, – голос Ивановны задрожал от гнева и ужаса. – Наши ребята отправили ее в штаб, как доказательство их злодеяний.

Она замолчала, пытаясь собраться мыслями. Потом, дрожащим голосом, полным боли и ярости, продолжила, а на ее лице теперь явно читалась гримаса омерзения:

– В общем, они, пока он еще живой был, все, что можно у него поотрезать и повыкалывать, поотрезали и повыкалывали, – и в этом сухом, страшном перечислении был такой ад, что земля под ногами зашаталась.

– Ты мне скажи, Юрист, – уже каким-то сухим и отстраненным голосом сказала Ивановна, в ее взгляде читалась материнская злость и непонимание, – как такое могло произойти? Как? Мы же вчера были еще одним народом, одной страной! Кто воспитал этих нелюдей? Какая волчица их вскормила и как земля таких только может носить? – в ее словах звучала древняя, глубинная боль, невозможность примириться с такой жестокостью.

У меня не было на это ответа. Да и что тут можно ответить… Я приобнял Ивановну, ее тело дрожало от пережитого.

– Вот поэтому мы и пришли сюда, добровольцы, – тихо сказал я, – чтобы это прекратить.

Ивановна посмотрела на меня, ее глаза, полные слез, задержались на моем лице. Она крепко обняла меня, прижав к себе, словно хотела защитить от всего мира:

– Пусть Господь бережет вас, наши защитники! – прошептала она.

Мои ребята по-детски весело поднимали за меня стаканы с компотом. Улыбались, говорили короткие, но емкие поздравления, но для меня праздник уже закончился. Я словно отстранился от всего этого, уйдя в свои мысли. Как, действительно, могло такое произойти, что за такой короткий промежуток времени те, кто считает себя «украинцами», с таким диким остервенением, с такой нечеловеческой жестокостью начали уничтожать тех, кого еще недавно считали «своим» народом? Причем так, что потом, после пыток, тело нельзя будет показать жене? Эта мысль стала невыносимой, жгучей раной в душе. От моих мыслей меня отвлек голос Симбы. Его слова, на удивление, прозвучали как спасательный круг:

– Юрист, а как же обещанный сюрприз? – спросил он, и в его голосе слышалась искренняя, почти детская надежда.

Да, сюрприз. Несмотря на все ужасы войны, жизнь продолжается. Я попытался изобразить на лице подобие улыбки:

– На вечернем построении Харьков составит список, доведет до вас инструктаж, и завтра сможете созвониться со своими родными. Мы нашли «связь».

Мои слова были всеми восприняты одобряющими возгласами. По столовой прокатился шум радости, облегчения, надежды. Как же это важно для бойцов: во время тьмы войны получить этот лучик света – родной голос из такого близкого и одновременно такого далекого дома. Краб подошел ко мне. Он ничего не спрашивал. Его взгляд, обычно веселый, теперь был полон понимания и сострадания. Он все понял без слов. По-дружески, крепко он протянул мне небольшую коробку, на которой были нарисованы часы и надпись «Casio G-SHOCK».

– С днем рождения, брат, носи на здоровье! – сказал он, и в его голосе слышалась не просто дружеская забота, а глубинное солдатское боевое братство, и в этот момент, глядя на его протянутую руку, я понял, что даже в самом жестком аду, в самых бесчеловечных условиях всегда остается место для человечности, для дружбы, для надежды и для салата «Оливье».

Тер

Каждое утро в нашем подразделении после нехитрого солдатского завтрака проходило одинаково. Бойцы, разделенные на группы, отправлялись за наши домики – на импровизированный полигон, участок земли, размером с колхозное поле. Там отрабатывались физическая подготовка и боевое слаживание. Сегодня сложно представить, что из этих «зеленых» необученных новобранцев впоследствии получилось органичное, слаженное, боевое подразделение, способное выполнять функции штурма, разведки и диверсии. Как я уже упоминал, многие из бойцов до этого времени не держали в руках никакого оружия, а порой и не знали, с какой стороны к нему подойти. Сейчас я с улыбкой вспоминаю ту военную подготовку, которую мы проходили. А тогда было не до смеха. Учитывая, что оружие к нам в подразделение, равно как и форму, не привезли, тренировки проходили с импровизированным вооружением. В