Штурмовики. Без права на забвение - Дмитрий Воронин

– Да я ее и не виню, понимаю… а тут вроде как я ну… (слово «нужен» как-то потерялось в его речи) полезен, да и среди своих, таких же… – он закончил фразу, словно задыхаясь, и в его голосе прозвучала такая безысходность, такая боль, что мне стало не по себе. Меня до глубины души тронуло, что в его голосе тогда не было ни толики обиды, лишь еле-еле прослеживалась грусть, или, может быть, это была не грусть, а всеобъемлющая, давящая усталость. «Не нужен… не нужен… не нужен…» – отдавалось у меня в висках. Но как? Но ведь это для них? За них? Ради них? Вот чтобы они под мирным небом, на двух ножках жили своей обычной счастливой жизнью, а он – теперь без них, без ног, без надежды на ту прежнюю жизнь.

Через пару дней у меня снова появилась возможность позвонить домой. Я долго не решался задать Оле интересующий меня в последнее время вопрос, словно боялся спугнуть хрупкое счастье, но засевшая в голове мысль жгла меня изнутри. Наконец, набравшись храбрости, я произнес:

– Оль, ты мне сейчас только честно скажи, если вдруг так получится, и я вернусь домой не весь, то есть если без руки или ноги, я тебе, наверное, буду обузой?

Голос ее стал тревожным, мгновенно уловив в моих словах отголоски скрытого страха.

– Любимый, у тебя все хорошо? Тебя ранило? Ты цел? – вдруг голос ее сорвался на плач.

– Да перестань, все у нас нормально, мы глубоко в тылу, где и были, не переживай! – успокоил я, хотя сам чувствовал, как сжимается сердце. – Мне просто интересно, как вы ко мне тогда отнесетесь?

– Глупый ты наш, – услышал я сквозь ее слезы, – слышишь, ты наш герой! Мы тебя очень любим! А мальчишки ходят с твоей фотографией и ждут, когда ты приедешь домой. С одной ли, с двумя ли ногами или руками – главное, чтоб живой! И не спрашивай у меня больше такие глупости!

Знаете, я не вправе сейчас кого-то винить из тех жен, которые, узнав о ранении своего мужа, получив положенные деньги, бегут и подают на развод. У каждого своя жизнь, своя правда, своя совесть, но слова моей супруги вселили в меня спокойствие и уверенность, а это на войне, наверное, самое главное. Я точно стал понимать, ради кого я должен, нет, просто обязан выжить в этом аду!

Вечером к нам приехал Ирбит. По внешности и повадкам он напомнил мне героя Андрея Панина из фильма «Сволочи»: та же внутренняя сила, скрытая за внешней невозмутимостью, тот же пронзительный взгляд, видящий насквозь. Как я понял, он был начальником Грека, так как в его присутствии Грек всегда по-военному вытягивался смирно.

– Ну что, бойцы, как у вас дела? – с улыбкой, даже где-то по-отцовски спросил он, обводя нас взглядом.

Если честно, то всем ребятам уже изрядно надоела однообразная ежедневная рутина, и я все чаще слышал вопрос:

– Юрист, ну когда нам уже привезут оружие, и мы пойдем в бой? – недовольно говорили они.

– Юрист, братик, нас тут только три раза в день кормят, а оружие не дают. Ты мне скажи, нас к войне готовят или как свиней на убой? – шутили мои бойцы, но в их шутках сквозило напряжение. Ожидание неопределенности было хуже неизвестности. Что нас ждет, куда нас готовят, что мы будем выполнять – для меня, как и для всех, было непонятно. А на мои вопросы Грек отвечал одно: «Приедет Ирбит, все будет понятно». И вот Ирбит приехал. Я, стараясь не показать в голосе волнение, решил эти наболевшие вопросы задать Ирбиту.

– Товарищ эээ… – начал я по-военному и осекся.

А кто он по должности? Предположительно начальник Грека, а по званию? Ну, если кадровый военный, а по выправке было понятно, что он кадровый военный, то кто: подполковник, полковник, генерал? Ирбит увидел мое легкое смущение. Он улыбнулся глазами, и в его взгляде мелькнула искорка понимания.

– Привыкайте на войне обращаться только на «ты» и по позывному. Во-первых, мы тут все в одинаковых условиях, а во-вторых, враг часто пеленгует нашу связь, и если где-то в «эфире» прозвучит или от тебя, или к тебе информация «командир», то поверь, враг не заставит себя ждать и сразу туда «наведется». Поэтому сам привыкай и своих предупреди: одинаковое обращение и одинаковая форма одежды.

Его совет я запомнил на всю свою войну. Кстати потом, во время приезда к нам командиров различного ранга, именно по обращению сразу было понятно, кто боевой, полевой, так сказать, командир, а кто привык сидеть в кабинете на Знаменке и бумажки перекладывать.

– Понял тебя, Ирбит, – улыбнулся я, стараясь выглядеть расслабленным. – Ирбит, бойцы все рвутся в бой, но у нас тут ни оружия, ни обмундирования нет. Нас только кормят три раза в день, как на убой готовят, – сказал ему я, не забыв про их шутку.

– На убой… – словно смакуя эту фразу у себя в мыслях, задумчиво повторил Ирбит.

В этот миг казалось, что он не рядом со мной, а где-то далеко, погруженный в свои мысли, в свои страшные расчеты. Вернувшись через мгновение к нашему разговору, Ирбит улыбнулся. Улыбка, хоть и казалась добродушной, не достигала его глаз, в которых все еще читалась та самая тревога и глубокий расчет.

– Будет, будет вам все. Сегодня должны будут вечером привезти оружие, а завтра форму. Я с центром договорился, – его слова были сухи и лаконичны, словно доклад штабного офицера.

Пока мы сидели в этом «Штрафбате», как называли себя наши бойцы – «туристами», каждый понимал: без оружия нас в бой, конечно, не пошлют. Но вот теперь, когда его привезут… Моя душа сжалась от предчувствия. Нет, трусов среди нас, конечно, не было. Все, кто хотел отсеяться, кто не выдержал внутреннего напряжения, ушли раньше, на этапе формирования отряда. Но вот осознание того, что время «Ч» пришло, что теперь отступать уже некуда, конечно, чего греха таить, приводило к легкому мандражу. Это был тот самый холодный озноб, который пробегал по спине при мысли о неизвестности, о настоящем бое, к которому никто и никогда не будет готов до конца. Внутри меня боролись азарт и страх, надежда и отчаяние. Я попытался улыбнуться, чтобы скрыть свое волнение, и спокойно спросил, пытаясь придать голосу легкомысленную нотку:

– А то ребята волнуются, успеем хоть повоевать до Победы?

В те дни мы все слышали новости, что наши бьют врага и семимильными шагами продвигаются вглубь. Все свято верили, что ни сегодня – завтра враг должен испугаться и сдаться, что война вот-вот