Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

А он притворялся – тихонько поднялся и скрадом пошёл за ней.

Путь непростой: то утёс крутой, то обрыв – под ним глубина.

Он крался сзади, под ноги глядя, впереди тащилась она.

На Севере так: нерассчитанный шаг – и замыслам всем хана.

А снег уж маслился и оседал – попахивало весной.

Как соты мёдом, взялся водой подтаявший лёд речной,

Гнулся, постанывал и трещал, держа напор водяной.

Некуда деться. Будто младенца, шкуру прижав к груди,

Полезла по склону, твердя исступлённо: затеяла – так иди.

И охнула: словно из-под земли, муж возник впереди.

Жена не ревела – окаменела: почуяла смертный час.

Всю гниль и мерзость жизни былой припомнила Китти враз.

А муж зарычал, как раненый пёс, и врезал ей между глаз.

Сотню футов по склону вниз кувырком катилась она.

Уступы, утёсы считала носом, шибанулась в комель бревна.

Зияла внизу во льду полынья; всплеснуло – и тишина.

Птичий гомон весну возвещал – пришла её череда.

Ветви одеты неясным светом и мерцающей корочкой льда.

А вдоль по тропе с добычей в руках спешил человек – в никуда.

Все силы растратил, стал туп как дятел, и мысли пошли вразброд:

Довольно гоняться, ведь мне не двадцать, пусть мерзкая тварь живёт.

Глаза с перепугу продрал: он в лачугу запрыгнул – и застил вход.

IV

Крепко нетрезвый, походкой нерезвой он тащился вдоль бережка.

Не грохнувшись с ног, перейти не мог ни ухаба, ни бугорка.

Крыл чью-то мать, и вставал опять, сделав два-три глотка.

Как загнанный лось измотанный, нёс он плоти больной тюрьму.

Мешая спать старухе-луне, влачился сквозь мрак и тьму.

И много видавшие дикие горы вслед потешались ему.

Чёрные тени крестили снег, был мягок воздух лесной,

Вдоль-поперёк полнился лог хохочущей тишиной,

Будто сказочный злой людоед скалился под луной.

Корчилась подо льдом река, стеная от дикой тоски.

Сужались и ширились полыньи, словно кошачьи зрачки.

Лёд лютовал – то дыбом вставал, то разламывался в куски.

Его увидали издалека – в том месте, где узкий плёс,

Где близко к берегу льнёт тропа и где пологий откос,

Где струи журчат и льдины торчат вихрами мокрых волос.

Он не был похож на утопленника, что выбросила вода.

Ледяной поток по камням не волок тело его сюда.

Лежал он ниц, и ногти впились в зубастую кромку льда.

Возле тела нашли клочок бумаги – стояло на нём:

«Я был грешен, теперь утешен – свершился судьбы излом.

Шкуру Чёрного Лиса – тому, кто помянет меня добром».

Пока обшарили всё кругом, успел заняться рассвет.

По откосу ходили, вдоль речки бродили – лисьего меха нет.

В земле у лачуги – след от копыт. Но то был не конский след.

Я видел просторы – в них прятались горы, что глыбы в мелком пруду.

Тащился по следу, гнал непоседу – и знал, что кругами бреду.

Полгода мотал, ослаб, устал, простыл, дрожал на ходу.

Перевод А. Кроткова

Баллада про святошу Пита

«Север пожрал его». – Юконский жаргон.

Он сбился с пути; о, как я спасти хотел его – видит Бог!

Рыдал я над ним, над ближним моим, на путь наставлял, как мог.

Он к брани привык – я этот язык терпел, и проклятья сносил;

Для блага его, его одного, потратил я столько сил!

Я шел тут и там за ним по пятам, терпя лишенья и глад,

Молитвы творя, надеждой горя – чтоб к Богу вернулся брат.

Я шел вслед ему в геенну саму, в страну коварных сирен,

В полярный предел – чтоб Враг не сумел забрать его душу в плен.

Я шел через мрак, его я из драк спасал, от бандитских ножей…

Но гаду конец! Заслал он, подлец, ко мне электрических змей!

Бог ведает: он нарушил закон – а я-то хотел помочь!

Бог ведает: он прогнал меня вон; я помню ту страшную ночь.

Лишь начал я речь про адскую печь – сверкнул он глазами в ответ

И рявкнул: «Подлец! Заткнись, наконец!

Будь проклят поповский бред!»

Я в спор не вступил – но он завопил: «Вали-ка отсюда, козел!»;

Схватил он ружье, и прямо в мое лицо он направил ствол.

Что сделать я мог? Скажи мне, браток! В свой дом я ушел тотчас;

Он стал одинок, я стал одинок – и Север был против нас.

Куда ни пойду – он был на виду: меж нами был узкий ручей;

Он рядом со мной ходил, как чумной, угрюмо и без речей.

Почуяли мы дыханье зимы и Смерти хладную длань:

Замерзла вода; грядут холода; на небе – серая рвань.

Дни шли; и всерьез ударил мороз; и край уже снегом одет;

Снег свеж был и бел – но мнилось, имел он бледный и трупный цвет.

От звездных лучей узоры ветвей сверкали среди темноты;

О Север – страна хрустального сна, безмолвия и мечты!

Был слух обострен: я шум шестерен слыхал, что вращают свет,

Средь ночи мой взор был столь же остер: я видел ангелов след.

Я часто в тоске, с Писаньем в руке, глядел за ручей сквозь окно

И думал: разлад лишь радует Ад, и ссориться с ближним грешно!

Но знал я, что он – во тьму погружен и хочет устроить так,

Чтоб – жарче огня – дошла до меня вся злоба его сквозь мрак.

Я ночью и днем на дом за ручьем глядел, ожидая бед;

Знал – время придет, и этот урод устроит мне страшный вред,

Что