Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

Луна, голодная, как и мы, качаясь, над нами плыла.

Стояла мертвая тишина – мы боялись ее спугнуть:

Оглохшему уху была слышна нездешнего мира жуть.

Придя в себя и отбросив страх, мы стали готовить ночлег,

И вдруг увидели в небесах огней серебряный бег:

Бесшумно они плясали в ночи, блестя сквозь желтый туман,

Как женские ножки, мелькали лучи в тени небесных полян,

И длился, длился их котильон, рождая в душе экстаз,

И мы смотрели, не зная, что он – только для Божьих глаз.

Забыли мы золотой свой сон, задумав иную блажь —

Найти небесный этот огонь, чтобы стал он навеки наш.

Край тундры палево-золотой был словно кровью облит,

На кочках ягель мерцал седой, как мрамор могильных плит.

По ним, меж ними, вперед, в обход – тропа уводила прочь,

И ужас, будто могильный грот, томил наши души всю ночь.

Дрожало небо живым огнем лиловым и голубым,

Опалом, яхонтом, янтарем с мерцанием золотым,

И вдруг – черта на своде ночном, как будто чей-то клинок,

Блистая сталью и серебром, его пополам рассек;

И словно конный отряд пролетел, знамена пронес во мгле,

Мечи сверкнули, и тучи стрел, горя, понеслись к земле.

На камни в ужасе рухнули мы, узрев, как духи огня,

Сошлись на поле небесной тьмы, друг друга разя и гоня.

И дальше пошли мы в рассветный час, болота кончились вдруг,

Туман предгорий окутал нас и небо, и лес вокруг.

По дну ущелья меж тесных скал отныне лежал наш путь,

Земля как будто, разинув пасть, забыла ее сомкнуть,

Набрякшие тучи роняли снег, с вершин спустилась зима,

И все на свете смешала вмиг метельная кутерьма.

Все выше нас уводила тропа по скользким ступеням скал,

И скоро влезли мы на ледник, ведущий на перевал,

Тут Даго-малыш сорвался вниз – лед занесло пургой,

Мы вытащили его живым, но с перебитой ногой.

Он сказал нам: «Парни, ноге – конец, а вместе с ногой и мне,

Но это бред идти на тот свет нам всем по моей вине.

Валите, покуда тропа видна, оставьте меня одного…»

Он злился и бредил, но мы, все равно, выхаживали его.

Однажды вижу, он смотрит в костер, и – мой револьвер у виска:

«Гляди, – усмехнувшись, сказал он мне, – если кишка тонка…»

Мы зашили его в холщовый мешок и подвесили на суку,

Нам звезды глаза искололи до слез, нагнав на сердце тоску.

Мы шагали молча, и страх и боль зажав глубоко в груди,

И снова северные огни, мерцая, шли впереди,

И снова свой ледяной балет плясали они на снегу

И словно огненный водоворот плескался в черном кругу.

Зеленый, розовый, голубой – как будто веер блистал,

Лучи невиданной красоты струил незримый кристалл,

Шипящие змеи свивались клубком и выгибались мостом,

В горящем небе огромный дракон раздвоенным бил хвостом…

Не в силах глаз от небес оторвать, глядели мы в горний провал:

А там, в пещере вечного зла ужасный дух пировал.

Когда к седловине по леднику мы вышли, тут на беду

Вступило Олсону что-то в башку – он стал бормотать на ходу.

Он брел и бубнил про родной Орегон, про персики, что зацвели,

Про леса, про топазовые небеса и запах мокрой земли,

Про грехи бездарной жизни своей, что вовек не простит ему Бог…

Как лис за косым, следил я за ним, понимая, что он уже плох.

Однажды, казалось мне, что он спит, а он из палатки исчез,

И свежий след по снегу пробит куда-то под край небес;

И я пошел по его следам и к вечеру отыскал:

На льду, как младенец, он голым лежал – закапывать я не стал.

Я гнал отчаянье от себя, не чуя, что пью, что ем.

Я цеплялся за жизнь из последних сил, уже не зная – зачем.

Я волок поклажу по миле в день, и к ночи валился с ног,

И мир вокруг был к печалям глух, как вечного льда кусок.

И дни были все, как смерть, черны, но вновь в промерзлой ночи

Я видел сиянье, и каждый раз все ближе были лучи.

С бесшумным шорохом, словно шелк, когда его гладишь легко,

Разлило небо темным ковшом тягучее молоко.

Из мрака вихрем в полярный круг внеслась череда колесниц,

И разом покрыли небо вокруг лиловые всполохи спиц.

Из темного чрева морей возник сверкающий копий лес,

Как будто всех кораблей огни уставились в купол небес.

И я застыл с разинутым ртом, дойдя до вершин земли:

Пред этим величьем я был никто, пучеглазый краб на мели…

Глаза мне обжег слепящий поток, но я и сквозь капюшон,

Казалось, видел сверкающий сон – и был им заворожен.

Там есть огромный дырявый холм, как раз, где полярный круг.

Я влез по склону и заглянул в кратер его, как в люк.

А кратер, браток, точно ад глубок, никому на земле незрим,

Я тайну полярного мира узнал, когда склонился над ним.

Моим воспаленным, ослепшим очам открыли недра секрет:

Там всё сверкало – холм излучал тот самый небесный свет.

Я сверху до низу всё застолбил и собрался в обратный путь,

Я счастлив был, хоть не было сил, и глаза застилала муть.

В том белом мире, где небо молчит, где безмолвны и лед, и снег,

Голодный, больной, я напрасно искал пищу себе и ночлег.

Но, видно, Господь не оставил слепца, к морю его гоня:

Со шхуны, вмерзшей в прибрежный лед, заметили парни меня.

Оборванным пугалом, весь дрожа, я выполз из белой глуши,

Оскал мертвеца вместо лица, ужас вместо души,

Мешок с костями… Они меня подкормили и дали приют;

И вот я