УПУСТИЛИ ЧЕЛОВЕКА - Надежда Семеновна Григорович

вчера вечером разбила я его. Хотела стряхнуть, чтобы ей поставить, и упустила... Да и так, доктор, видно, что есть у нее жар. Грипп, верно, вдобавок к радикулиту подхватила. Вон как. щеки горят у моей квартирантки сегодня! А вообще то она всегда бледненькая. К тому же еще и в положении сейчас...

— Хорошая у вас квартирная хозяйка! Иная мать такого внимания не проявляет. Полежите в постели. Необходим постельный режим, так как у вас, возможно, и грипп начинается, — сказала врач, выписывая рецепты и бюллетень. — Лежите с Грелкой. Принимайте эти порошки и капли сердечные. Сердце у вас пошаливает. А я через несколько дней навещу вас.

Когда врач ушла, Шура заплакала.

— Ну что плачешь, дурочка? Знаю, знаю, что у тебя в мыслях — мол, стыдно, грех так поступать, мол, бабушка на путь лжи тебя наталкивает... Эх, ты, глупышка! Несмышленый ты еще младенчик, а рассуждать пытаешься... — Старуха села рядом, обхватила вздрагивающие плечи Шуры. — Есть, милая моя, ложь пагубная, греховная и есть ложь святая, ложь во спасение... Наша с тобой сегодняшняя ложь врачу и есть самая что ни на есть святая ложь, ибо то время, которое ты будешь на бюллетене, не пропадет у тебя даром. Вместо того, чтобы в колхозе надрываться, ты для бога постарайся. Сейчас в доме молитвы к концу ремонт подошел. Нужно теперь полы, двери, окна от известки отмывать. А потом и у пресвитера в доме побелку сделать нужно. Вот на этой ниве божьей и потрудись. А если врач зайдет, я скажу, что соседка тебя в баню повела поясницу пропарить. Врач мне верит. Она и без тебя бюллетень продолжит... Об этом можешь не беспокоиться. А как стемнеет, в молитвенный дом тебя отвезу. Там и ночевать будешь, пока блеск не наведете и в доме молитвы и у пресвитера. Две старушки тебе помогать будут. Я тебе еду привезу. А ты не ленись, потрудись для господа!..

7

Весь день старуха не спускала глаз с Шуры, ходила за ней по пятам. А когда стемнело, к дому подъехала машина. Пелагея Петровна передала шоферу узел, в котором была приготовлена постель, и велела Шуре собираться.

У Шуры было такое ощущение, словно она попала в западню, из которой нет выхода. Ведь как будто так просто — сказать шоферу, чтобы он остановил машину, и выйти. Так нет же, не просто это, когда рядом сидит Пелагея Петровна и караулит.

Шура зябко поеживается, хотя зной и к ночи не спадает — ей кажется, что Пелагея Петровна читает ее мысли.

В доме молитвы две старухи отмывали окна. Шуре велели мыть забрызганный известкой пол. Завтра его будут красить.

— Трудись, трудись, доченька, — наставляли ее старухи, — ляжем попозже, а завтра поутру пойдем уборку делать в дом к пресвитеру, тут же во дворе.

Отмывать пол после известки было трудно, у Шуры разломило поясницу. Время от времени она поднимала голову и глядела на небо за окнами. Издалека доносились людской говор, смех, обрывки песен.

Недалеко отсюда была жизнь, люди веселились, а она ползала с тряпкой в руках по полу помещения, в котором скоро опять соберутся на моление все эти странные люди.

Шуре обидно: в детстве ей рассказывала бабушка, как тяжело приходилось бытв у господ в услужении. Но тогда было другое время, это было до Советской власти. Почему она, советская девушка, работница, должна мыть полы каким-то баптистам, о которых она недавно ничего не знала, не ведала?

И у нее возникает злость, но уже не на баптистов, а на себя самое. Как это она могла позволить вовлечь себя в такую ложь!

Завтра девчата все в колхоз поедут урожай собирать, а она полы моет баптистам, а потом будет оправдываться, что на больничном была.

«Эх, — говорит сама себе Шура, — до чего же я докатилась... Прав был Борис, когда уговаривал уйти от стариков, заманивших нас к себе». Ей теперь уже противен просторный, уютный дом, где они живут из милости.

Там все фальшиво. Шура вспоминает, как недавно, когда она работала во вторую смену, старики взяли ее на базар помогать им продавать фрукты.

Шуре было нестерпимо стыдно, она не смела поднять глаза на покупателей. Старики запрашивали самую высокую цену, и ей было страшно при мысли — вдруг знакомые девчата увидят ее за весами.

А в воскресенье у хозяев на обеде был пресвитер и без намеков, как прежде, а совершенно открыто сказал Борису и ей, что пора им принять крещение и нести слово божье в «грешный мир». А так как среди «грешного мира» им ближе всего общежитие, где они прежде жили, то именно там и должны «ловить души» и делать «добрый посев».

Мысли Шуры уносятся в общежитие. Там ее подружки сегодня раньше легли спать, ведь им на рассвете нужно ехать в колхоз.

Шура бросает тряпку посреди пола, выпрямляется и начинает с себя снимать старый халат, который ей дала Пелагея Петровна.

— Ты что же это, доченька? Неужто так быстро притомилась? — всполошились старухи.

— Вы, бабки, тут без меня управляйтесь, а я пошла...

— Куда, куда ты? Бог с тобой. Даже половины пола не вымыто. А вдруг пресвитер наведается сюда посмотреть, как работа спорится.

— Пусть пресвитер и домывает, — отвечает Шура и чувствует, как в ней пробуждается озорная девчонка.

— Что такое ты говоришь? Страшно тебя слушать. Помолись богу, попроси у него прощения.

— Ну вот вы и молитесь, бабки, а я жить хочу. Слышите, жить хочу! Так и передайте пресвитеру и Пелагее Петровне.

Шура бросает на пол грязный халат и выбегает на улицу. Она пробегает квартал, два, три и никак не может остановиться. Но не потому, что она боится, что кто-то может ее догнать и вернуть домывать грязный пол в молитвенном доме. Она никого сейчас не боится. Она спешит потому, что ей хочется скорее в свое общежитие, к подругам.

Своим шумным вторжением Шура разбудила девушек, которым в эту ночь так И не пришлось снова уснуть. Но никто не сетовал на Шуру. До самого утра шел душевный разговор. Девушки были счастливы, что их подруга вернулась.

8

Была уже осень, когда Шура и Борис приехали из колхоза. Из письма Шуры Борис знал о ее решении уйти от стариков.

Теперь они вернулись — каждый в свое общежитие.

В субботу вечером девчата долго о чем-то шептались между собой. Шура, только что расставшись с Борисом на лестнице, не обратила внимания на их перешептывания.

Проснулась она от шума. Шум был совсем рядом: где-то