Фабрика смерти - Ота Краус

вечером нам удалось поймать «вора». Это был Криш. Каждую ночь он выползал из своей ямы и через окно влезал в мастерскую. Там он наедался и даже спал до утра, а на рассвете опять забирался в свою яму. Так продолжалось две недели.　

Это нас поставило в неприятное положение. Скрывать Криша мы не могли, и в то же время мы знали, что если выдадим его, то Криша казнят. Наконец мы решили рассказать обо всем старшему по лагерю. Это его удивило не меньше, чем эсэсовцев.　

Все были поражены такой страстной жаждой жизни. Кришу разрешили работать в нашей мастерской. Случай с Кришем — единственный в истории лагеря.　

Однажды в число осужденных на смерть в газовых камерах попал сорокапятилетний заключенный. У него были больные ноги. В лагере находился также шестнадцатилетний сын этого заключенного. Он попытался спасти отца, подменив его номер в канцелярии лагеря, но это ему не удалось. Тогда юноша набрался смелости и упал на колени перед комендантом лагеря, умоляя его оставить отца в живых.　

Комендант ответил, что ему нечего бояться, отец, дескать, едет лечиться и скоро вернется. Юноша, не поверив, упрашивал коменданта разрешить ему работать за отца на строительстве шоссе.　

Рапортфюрер Полочек жестоко избил его, а потом, когда юноша сказал, что понимает, какая судьба ждет отца, записал его номер и вместе с отцом отправил в газовую камеру.　

С последствиями таких чисток лучше всего были знакомы мы, заключенные Биркенау, так как видели целые колонны машин, подъезжающих к газовым камерам. Заключенные спокойно сидели в этих машинах — некоторые не знали о том, что их ждет, а некоторые, может быть, не верили, что с ними могут поступить так жестоко.　

Часто осужденных на смерть в газовых камерах помещали сперва в мужском лагере ВIIf и лишь через несколько дней отвозили в крематорий.　

СВИДЕТЕЛЬСТВО ВРАЧА

Врач Вилем Юркович, заключенный № 32046, рассказывает:　

«Я начал работать в тюремном лазарете в Освенциме в мае 1942 года и проработал там два с половиной года, так что я хорошо знаю материальные, гигиенические и психологические условия жизни и смерти больных заключенных и сущность нацистского метода лечения.　

Сперва я работал в центральном лагере Освенцим I, где лазарет был оборудован довольно хорошо, если сравнить его с лазаретами других лагерей.　

Постели там, как и во всех концлагерях, были расположены в три этажа. Привилегированным заключенным, сделавшим в лагере карьеру, отводились отдельные постели, остальных же больных помещали по два, три человека на одной постели. Случалось, что вместе лежали человек с гангреной ноги, которому был необходим полный покой, больной с инфекционным заболеванием и больной воспалением легких. Причем если эта постель была на третьем этаже, то врачу, чтобы добраться до больных, приходилось наступать на постели во втором этаже. Каково приходилось этим трем больным в одной постели, какие сцены разыгрывались у них там, на третьем этаже нар, может представить только тот, кто видел людей изо всех сил цепляющихся за жизнь.　

В лагере сознательно создавалась видимость заботы о больных заключенных, видимость того, что именно лазарет является центром заботы об их здоровье.　

В лазаретах Освенцима больных делили на две группы. К первой группе относили тех, которые, по мнению врача-нациста, считались либо неизлечимыми, либо настолько слабыми, что для восстановления их здоровья потребовалось бы слишком много времени. Ко второй группе относили больных, которых после довольно короткого курса лечения опять можно было вернуть в лагерь и заставить работать.　

Больных из первой группы раздевали донага и выводили во двор между блоками № 20 и 21. Оттуда их по одному загоняли в блок № 20. Там в специальной маленькой комнате врач-эсэсовец делал им укол, вводя фенол прямо в область сердца, так что уже через несколько секунд, в крайнем случае через минуту, заключенный умирал. Это был чрезвычайно быстрый способ умерщвления людей, не требовавший больших финансовых затрат. Два санитара из заключенных складывали трупы штабелями…　

Врач больных не исследовал. Он смотрел на раздетых донага заключенных и, руководствуясь первым впечатлением, делил их на пригодных для лечения и осужденных на смерть.　

Заключенные страшились болезней, потому что никто из них, кроме заключенных, выслужившихся перед лагерным начальством, не знал, кого отберут для «лечения» фенолом. Любопытно, что заключенные считали такую смерть позорной и предпочитали погибнуть при попытке к бегству.　

Фенолом умерщвляли прежде всего евреев, затем русских и украинцев. Для умерщвления заключенных других национальностей фенолом пользовались реже.　

В 1942 году лечить заключенных практически было невозможно, так как лазарет не имел ни медикаментов, ни медицинского персонала. В 1942 году не существовало терапевтического отделения. Но мы спасли жизнь тысячам заключенных, обрабатывая раны, нарывы, фурункулы и делая всякие мелкие хирургические операции. Ведь в условиях лагеря, когда организм заключенного чрезвычайно ослаблен, необработанная ранка или даже маленькая ссадина могут вызвать гангрену.　

Те же заключенные, у которых обнаруживали туберкулез, сифилис, малярию, просто-напросто приговаривались к смерти. Их убивали фенолом или в газовых камерах. Мы всячески старались утаить от начальства таких больных. Это продолжалось до 1943 года, когда у нас было создано туберкулёзное отделение и когда нам официально разрешили лечить сифилис и завезенную из Греции малярию.　

Туберкулез был одной из самых распространенных в лагере болезней. Эпидемию сыпного тифа удалось преодолеть лишь после того, как жертвой ее пали десятки тысяч заключенных.　

Весь лагерь кишел вшами. Никто из нас не был уверен, что не заболеет тифом. Смертность от сыпного тифа страшно возросла. Это продолжалось до 1944 года, когда в лагере были введены обязательные прививки　против сыпного тифа. Лишь после этого случаи сыпного тифа стали довольно редкими.　

Медицинский персонал лазарета в основном состоял из врачей с большим опытом практической работы. Среди нас были и профессора университетов. Я не помню случая, чтобы в Освенциме серьезную хирургическую операцию делал слесарь, шофер или механик, как это зачастую случалось в других концлагерях в первые годы их существования. В Освенциме хирургическое отделение возглавлял врач-хирург из заключенных, имевший ассистента-врача.　

Оборудование операционной гарантировало соблюдение элементарных правил асептики. У нас имелось довольно хорошее хирургическое оборудование. Инструменты мы собрали из вещей, привезенных в Освенцим и отобранных эсэсовцами у ничего не подозревающих людей, которых уверяли, что их багаж будет оставлен при них.　

Когда оперировал врач-заключенный, все делалось по правилам хирургии. Однако иногда «лагерарцт», то есть врач-эсэсовец, решал оперировать сам, для того чтобы подучиться искусству хирурга. Тогда мы нарочно выбирали больного, заболевание которого не имело никакого отношения к операции, какую хотел делать врач-эсэсовец. Так, например, ему приходилось делать резекцию желудка при