Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

позднее в ранг доктрины идеологическому постулату (или предположению) о неразделимости государя и народа312. Даже если ей, несомненно, хотелось верить в преданность подданных царя, ей все же казалось возможным, что «народ» (peuple) и особенно элита обратились против государя, даже если они тем самым, по мнению Марии Павловны, нанесли удар собственному благодетелю. Опять же, по отдельному примеру невозможно судить, насколько продуманно и тонко Мария Павловна подбирала использованные здесь слова и понятия. В целом, однако, можно достоверно утверждать, что она была менее склонна к эмоциональному увлечению идеологиями и догматическими доктринами, чем ее братья или младшая сестра Екатерина Павловна, умершая в 1819 году313.

В этом контексте, когда Мария Павловна обращается к теме доверия, утраты и неуверенности, характерной чертой ее писем становятся отсылки к фамилиям и судьбам отдельных личностей. Действительно, в восстание были вовлечены многие известные семьи, а после его подавления они оказались скомпрометированы. По этому поводу Мария Павловна заметила: «Как мучительно положение столь многих причастных лиц и их семей, и какова перспектива все потерять; горе от всего этого, должно быть, царит крайнее»314.

Положение этих причастных семей она действительно считала крайне затруднительным, даже ужасным: «В нашем обществе положение этих несчастных семей, полагающих, что их ввели в заблуждение или нравственно развратили, должно быть поистине ужасно»315.

Поэтому она попросила мать рассказывать ей об этом316. Спрашивая о судьбе этого круга лиц, она даже неоднократно настаивала: «Прошу Вас ответить только по одному пункту и рассказать мне, как себя ведут семьи обвиняемых?»317

Задавая этот вопрос, принцесса руководствовалась не только гуманным порывом сочувствия. Как будет более подробно показано ниже, она связывала с ним важные соображения политического характера. Кроме того, ей также было важно обрести ясность прежде всего в отношении своих знакомых. Поэтому принцесса снова и снова интересовалась отдельными именами318 – осознав, что вовлеченными в восстание оказались самые близкие круги ее петербургского общества. Следующий отрывок из письма показывает, какая сеть причастных лиц складывалась в силу родственных отношений между приближенными к двору:

Правда ли, что мадам де Лаваль, ее дочь, мадам фон Лебцельтерн, другая ее дочь, княгиня Трубецкая, и сестра князя Трубецкого, графиня Потемкина, оказались скомпрометированы этим прискорбным делом? Не могу в это поверить, но об этом говорится в письмах из Дрездена319.

Легко представить, что при написании этих строк принцесса вспоминала свои последние встречи с упомянутыми аристократками. 1 февраля 1826 года Мария Павловна писала матери:

Письмо Софи Волконской меня очень тронуло и растрогало; для меня было благом получить его, ибо мне не суждено видеть своими глазами то, о чем она сообщает. Поэтому мне приходится использовать все, что я могу узнать, при том что я никогда не буду знать достаточно320.

Здесь Мария Павловна не только сетовала на свою неутоленную потребность в информации; получение письма от Софьи Волконской могло действительно иметь для принцессы большое значение, поскольку младший брат Волконской, Сергей, оказался одним из лидеров Северного общества декабристов321. Говоря о Сергее Волконском, Мария Павловна заявила 8 февраля, что почти не удивилась, обнаружив его имя среди имен участников восстания322. Ее высказывания о князе не содержали никакой по-настоящему новой, существенной информации, тем более для адресатов ее писем, находившихся в Петербурге. Тем больше оснований видеть в этом психологическую попытку Марии Павловны справиться с возникшей неуверенностью и вернуть себе независимость в анализе происходящего, задним числом конструируя знание из уже имеющихся представлений и оценок, хотя бы в виде утверждения о том, что за определенными лицами якобы и ранее уже замечалось деструктивное поведение323.

В случае с князем Волконским Мария Павловна также настаивала на своем вопросе о том, как обстоят дела у семей участников восстания: «Мой второй вопрос возвращается к поведению и общему настрою семей обвиняемых: каково оно и как оно проявляется?»324

Мария Павловна считала данный вопрос насущно важным и особо подчеркнула это в письме к матери: «Этот предмет кажется мне достаточно важным, чтобы привлечь к нему Ваше внимание»325.

Веймар

Однако, прежде чем более подробно остановиться на этом последнем пункте о семьях, следует затронуть вопрос о роли Веймара в письмах Марии Павловны, касающихся восстания декабристов. С одной стороны, в них поднимался вопрос о Веймаре как оплоте революционных настроений. В письме от 21 января Мария Павловна сообщила, что по известию от генерала Стрекалова сын «нашего доброго Старка», то есть веймарского придворного врача, «имел несчастье принять деятельное участие в восстании»326. Однако из уважения к отцу его якобы не внесли в список виновных. Это растрогало Марию Павловну327. Другими словами, это, вероятно, означало, что в идеологическом плане Веймар больше не представлял для Николая серьезной опасности. Такой нейтральной точки зрения, возможно, не придерживался (согласно письму Марии Павловны) австрийский канцлер Меттерних. По крайней мере, он еще не забыл период, предшествовавший Карлсбадским указам 1819 года: 27 января 1826 года Мария Павловна сообщила матери, что Меттерних расспрашивал в Вене поверенного веймарского великого герцога (ее свекра, Карла Августа) о том впечатлении, какое произвели в Веймаре петербургские события. Особенно его интересовало, как это отразилось на ней, Марии Павловне: не только из‑за утраты, которую пришлось пережить ее семье, но и из‑за революционной угрозы, которая, по его словам, была «перенесена на Россию» и в результате которой была предпринята попытка установить республиканское правительство. Имел ли Меттерних (который всего за несколько лет до этого был яростным противником либерально настроенного великого герцога) в виду «перенесена из Веймара», Мария Павловна не пояснила. Однако в письме она подчеркнула слова «республиканское правительство» и добавила, насколько ей мучительно неловко записывать подобное328.

С другой стороны, Великое герцогство Саксен-Веймар-Эйзенах предстает как часть сети европейских династий. Письма Марии Павловны показывают, как европейские династии почти единодушно и автоматически отреагировали на угрозу безопасности, возникшую в одном из ключевых пунктов – Петербурге. За этим стояло еще и то обстоятельство, что Мария Павловна на момент восстания была занята другим крайне важным для нее делом, а именно бракосочетанием ее дочери Августы с прусским принцем Вильгельмом, подготовка к которому шла не без трудностей. Известно, что для достижения этой цели Мария Павловна пустила в ход все средства, выступая против того, чтобы невестой стала польская принцесса Элиза Радзивилл. Поэтому параллельно с осмыслением восстания декабристов она попросила мать помочь ей поговорить с Николаем – жена которого тоже была родом из Пруссии – и заручиться его поддержкой в этом деле329. Сам принц Вильгельм, о котором Мария Павловна в самых лестных выражениях отзывалась как о друге и опоре семьи в трудные времена, к этому времени уже был на пути в Петербург, где ему предстояло принять участие и в помпезной церемонии похорон Александра I в марте 1826 года330. В российскую столицу отправились также Вильгельм Оранский (муж великой княгини Анны, младшей сестры Марии и Николая), эрцгерцог Фердинанд и другие посланники состоявших в непосредственном родстве с Россией дворов Бадена, Мекленбурга и Вюртемберга, что Марии Павловне было известно331. Эту династическую встречу по поводу внезапной смерти Александра I и предстоящего восшествия на престол его преемника можно, с одной стороны, интерпретировать как дипломатическую и внешнеполитическую необходимость с точки зрения собственных интересов каждой из сторон; в не меньшей