Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Самая вероятная трактовка, возникающая после первого ознакомления с содержанием этих писем, заключается в том, что принцессе в Веймаре действительно что-то было известно заранее296, но, как и все члены семьи, она не ожидала, что это произойдет так рано. Поэтому на данный момент ситуация казалась ей неразрешенной, и она настоятельно просила свою мать точно воспроизвести все, что произошло с момента получения известия о смерти Александра, а также прислать списки важнейших документов, особенно тот, который называли «его завещанием» (подчеркнуто в письме!)297. Повсеместно звучащие в ее письмах удивление и потрясение связаны, скорее всего, не с первыми слухами об отречении Константина от престола, а с внезапным ударом судьбы – смертью Александра.

Однако из писем однозначно следует, что Мария Павловна не предвидела кризиса легитимности, а тем более восстания и угрозы безопасности в результате смены монарха у себя на родине. С одной стороны, она твердо верила в регулирующую силу Божественного провидения, что прослеживается во всех отрывках и что для Марии Павловны было реальным, важным фактором на протяжении всей ее жизни298; с другой стороны, будучи патриоткой России, она была убеждена в верности и постоянстве, более того, в пресловутой терпимости русских подданных и их способности переносить страдания. Находясь в далеком Веймаре, она представляла себе, что после смерти императора в ее стране воцарились умиротворение и тишина; употребляя понятие «нация», она подчеркивала единодушие чувств и привязанность к царской семье всех слоев населения: «Как чудесно видеть царящие в России чувства и наблюдать, в какой тишине и спокойствии проходит это печальное время. Да благословит Господь [эту] нацию!»299

Такое идеализирующее представление было, несомненно, нужно ей и для собственного утешения. В день восстания (о котором она не могла догадываться) она писала матери: «Я рада обнаружить своих добрых русских такими, какими я их всегда понимала: их выбор – скорбь и верность. Они спокойны, несмотря на серьезность текущего момента»300.

Доверие и неуверенность

В свете вопроса о том, какая информация имелась у Марии Павловны, а какая, возможно, до нее не дошла или даже была утаена, а также в свете высказанной ею в виде убеждения тоски по лояльности подданных аспект доверия и личной неуверенности приобретает особый вес. Чем больше сведений к Марии Павловне поступало из разных источников и чем больше времени проходило с момента события, тем больше она не только получала возможность собраться с мыслями, но и была вынуждена справляться с шокирующими открытиями. Речь уже не шла только о том, что близкие люди, не вызывавшие в остальном никаких сомнений ни в личном, ни в политическом плане, могли скрыть какую-то информацию. Восстание на уровне старшего и высшего офицерского состава в России означало фундаментальный кризис доверия к ее ближайшему социальному окружению. Мария Павловна не переставала ощущать тесную внутреннюю связь со своей родиной и соотечественниками («compatriotes»)301, постоянно переписывалась с разными людьми и принимала посетителей, даже во многих сложных ситуациях в Веймаре искала моральную опору в своем русском патриотизме. Теперь она больше не понимала, кого ей в этом окружении можно было считать преданным, искренним и заслуживающим доверия, а кого нет: эта неожиданно возникшая, всеобъемлющая опасная неуверенность в веймарском уединении ощущалась острее, чем непосредственно при российском дворе в условиях интенсивных информационных потоков и обилия слухов, пусть зачастую и не долгоживущих. О том, насколько резкой на самом деле оказалась для нее эта потеря доверия, можно судить по признанию Марии Павловны, записанному по прибытии генерала Стрекалова:

Я больше не могу сомневаться во всех этих ужасных замыслах, как бы ни было тяжело мне в это поверить. Если бы я не видела Ваш почерк и если бы передо мной не было человека, которого я уже знаю и на котором русский мундир, я бы не смогла убедить себя в том, что то, что мне говорят, правда302.

Если гарантию достоверности и благонадежности принцесса связывала с такими структурами и атрибутами, как почерк матери или даже русский мундир, то офицерский мятеж не мог не вызвать в ней глубочайшую тревогу303. И действительно, больше всего ее мучило осознание того факта, что это был именно офицерский мятеж – насильственный заговор со стороны принесших присягу, наиболее подготовленных элит – тех, кто, по сути, должен был быть исключительными гарантами безопасности; к тому же восстание было явно направлено против любимого человека, Александра:

Вы говорите мне, дорогая матушка, что у заговорщиков была личная неприязнь к нашему Ангелу. Убедить себя в этом мне труднее всего: большинство из них, и сами они, и их семьи, были осыпаны его благодеяниями304.

Из этого Мария Павловна могла косвенно заключить, что с точки зрения политики безопасности предоставление элитам любых (чрезмерных) привилегий, очевидно, тоже не может гарантировать стабильность; в письме, однако, самым непосредственным образом возобладали разочарование и сильное недовольство тем, что группа неблагодарных подчиненных осмелилась объединиться против стоявшего так высоко над ними славного Александра:

Так что приходится признать, что именно его высокая добродетель вызывала у них недовольство, и это принесет им вечное проклятие: император пользовался всеобщим почитанием, а извне его ценили, даже любили везде, где его видели и знали лично, – я оставляю эту тему, она вызывает у меня ужас!305

Мария Павловна была вынуждена полагаться на то, что ей сообщали другие, и, будучи сама обречена на пассивность, могла в лучшем случае лишь реагировать на новости и, давая им оценку, высказывать свое мнение. В этом контексте 27 января в письме к матери в продолжение уже процитированного выше пересказа разговора с графиней Витгенштейн было упомянуто понятие «общественная безопасность»306. Мария Павловна писала:

Я сказала ей, что слышала разговоры о чем-то зловещем, что не знаю стоящих за этим намерений и у меня еще слишком мало сведений, чтобы убедить себя, что это было направлено против нашего дорогого почившего. Ибо это дело казалось столь отвратительным, что мне потребовалось увидеть больше доказательств, дабы увериться, что тот, кем восхищались прочие нации <…>, мог оказаться жертвой столь порочных соблазнов в среде народа, коему приносил благоденствие; что, подобно ей, я почитаю ужасным, что имена столь уважаемых родов, полностью преданных этой стране, запятнаны участием в мятеже; что имеются известия, будто наш дорогой почивший знал о замыслах, гибельных для общественной безопасности, и что это безумное предприятие, к счастью, вскрылось таким образом, что порядок удалось установить скорее, нежели то могло бы статься в противном случае307.

В какой мере за использованием имевшей опыт и представление о политике308 принцессой понятия «общественная безопасность» стояли ее собственные размышления, по одному этому примеру вряд ли можно судить. Однако в любом случае ясно, что она знала это понятие и использовала его309, а также что она, вероятно, понимала под ним порядок устройства всего государства, как подданных, так и существующих институтов. В одной из приведенных ранее цитат было показано, что она использовала также понятие «Sûreté de l’Etat» («государственная безопасность»)310; однако остается открытым, считала ли она эти понятия общественной и государственной безопасности синонимами или же связывала с ними разные конкретные значения311. В любом случае примечательно и то, что в этом письме она явно более рассудительно и более отстраненно относится к возведенному