Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Hildermeier M. Geschichte Russlands. Vom Mittelalter bis zur Oktoberrevolution, 2. Aufl. München, 2013.

Jena D. Maria Pawlowna. Großherzogin an Weimars Musenhof. Regensburg u. a., 2000.

Katzer N. Nikolaus I // Die russischen Zaren 1547–1917 / Hrsg. H.-J. Torke. München, 1995. S. 289–314.

Klein V. Das Jahrhundert der Verleumdung: Maria Pawlownas Rezeption von Publikationen über Rußland (1828–1848) // Von Petersburg nach Weimar. Kulturelle Transfers von 1800 bis 1860 / Hrsg. J. Berger, J. von Puttkamer. Frankfurt am Main u. a., 2005. S. 173–196.

Lemberg H. Die nationale Gedankenwelt der Dekabristen. Köln; Graz, 1963.

Lincoln W. B. Nikolaus I. von Rußland 1796–1855. München, 1981.

Maria Pavlovna. Die frühen Tagebücher der Erbherzogin von Sachsen-Weimar-Eisenach / Hrsg. K. Dmitrieva, V. Klein. Köln; Weimar/Wien, 2000.

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries. Russian Conservative Thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb, 1997.

Maurer T. «Russland ist eine europäische Macht». Herrschaftslegitimation im Jahrhundert der Vernunft und der Palastrevolten // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1997. Bd. 45. № 4. S. 577–596.

Monas S. The Third Section: Police and Society in Russia under Nicholas I. Cambridge, 1961.

Müller-Harang U. Maria Pawlowna – Reisetätigkeit // «Ihre Kaiserliche Hoheit» Maria Pawlowna, Zarentochter am Weimarer Hof. Berlin: AK Weimarer Schlossmuseum, 2004. S. 244–245.

Müller-Uhrig S. Wer regiert Russland? Das Aufbegehren des russischen Adels 1730 als vermeintliche Gefährdung der Monarchen Europas. Wien; Köln; Weimar, 2021.

Paulmann J. Pomp und Politik. Monarchenbegegnungen in Europa zwischen Ancien Régime und Erstem Weltkrieg. Paderborn, 2000.

Pienkos A. T. The Imperfect Autocrat. Grand Duke Constantine Pavlovich and the Polish Congress Kingdom. New York, 1987.

Richter G. Der Nachlaß der Großherzogin Maria Pawlowna im Thüringischen Landeshauptarchiv Weimar. Die Geschichte eines Hausarchivbestandes // Archivarische Zeitschrift. 1962. Bd. 58. S. 121–128.

Schedewie F. Die Bühne Europas. Russische Diplomatie und Deutschlandpolitik in Weimar, 1798–1819. Heidelberg, 2015.

Schedewie F. Russland und das Wartburgfest, in: Joachim Bauer // Das Wartburgfest von 1817 als europäisches Ereignis / Hrsg. S. Gerber, C. Spehr. Stuttgart, 2020. S. 67–84.

Sofsky W. Das Prinzip Sicherheit. Frankfurt am Main, 2005.

Squire P. S. The Third Department: The Establishment and Practices of the Political Police in the Russia of Nicholas I. Cambridge, 1968.

Stadelmann M. Befreier ohne Draht zum Volk // 1917. Revolutionäres Russland / Hrsg. H. Altrichter et al. (=Zusammenarbeit mit Damals – Das Magazin für Geschichte). Darmstadt, 2016. S. 27–34.

Stadelmann M. Die Romanovs. Stuttgart, 2008.

Utz R. Maria Pavlovna, die Revolution, Goethes Tod und Epochenende: Innen- und Außenperspektive auf das Ereignis Weimar // Vom Ende des Ereignisses / Hrsg. O. Breidbach. München; Paderborn, 2011. S. 77–92.

Wolkonskaja F. M. Erinnerungen / Übers. u. hrsg. Lieselotte Remané. Frankfurt am Main, 1989.

Wortman R. Scenarios of Power. Myth and Ceremony in Russian Monarchy. 2 vols. Vol. 1. Princeton, 1995.

Часть II. Идеологии и идеи

Майке Зах

«Изливается яд француской»

«Путешествие из Петербурга в Москву» (1790) Александра Радищева как угроза безопасности

2 октября 1790 года в сороковом номере «Грейфсвальдских новейших критических новостей» (Greifswalder Neueste critische Nachrichten) среди объявлений о книгах и сообщений о назначениях можно найти следующую заметку: «Коллежский советник Российской империи и директор таможенного ведомства господин Радищев в Санкт-Петербурге недавно в своей частной типографии выпускал еженедельно сочинение о свободе человека, в котором он призывал российскую нацию обратить внимание на пример французской нации и одновременно выступал против фаворитов. Но он сам потерял из‑за этого свободу»360.

Упомянутое здесь произведение – это «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Николаевича Радищева (1749–1802), которое автор в ранней версии представил невнимательному цензору и после дальнейших дополнений опубликовал самостоятельно. Именно этой книгой он вписал себя в (литературную) историю как радикальный философ русского Просвещения и предшественник русской интеллигенции, иногда Радищев также причисляется к русскому сентиментализму361. После процесса против автора и вынесения смертного приговора, который в конечном итоге был заменен ссылкой, правительству Екатерины II (1729–1796) и ее преемникам в значительной степени удалось подавить распространение произведения362. Вплоть до революции 1905 года, года первого полного русского переиздания в самой России, оно официально оставалось под запретом363. Лишь во второй половине XIX века Александру Ивановичу Герцену (1812–1870) в западноевропейской эмиграции впервые удалось вновь издать книгу на русском языке364.

Была ли у анонимного автора365 процитированных строк, представляющих первое опубликованное упоминание «Путешествия» Радищева за границей, возможность самому заглянуть в книгу, прочитать выдержки в копии или, может быть, лишь понаслышке знать о ее содержании, вряд ли можно установить однозначно. Если взять в руки само произведение, «свободу человека» можно там понимать как синоним «защиты/безопасности личности от произвола». Радищев на различных примерах показывает отсутствие личной безопасности прежде всего среди крестьянского сельского населения, но также и представителей других слоев в современной ему России, – государство не только не обеспечивало ее, но даже представляло для нее угрозу.

Однако небольшая газетная заметка важна еще по одной причине: очевидная новостная ценность сообщения фиксирует, что тут произошло нечто, представлявшее собой в глазах автора сообщения и заинтересованной публики цезуру. Это событие ознаменовало явное изменение прежней либеральной интеллектуальной атмосферы в поздний период правления Екатерины II. Ибо, будучи великой княгиней, она идентифицировала себя с европейским Просвещением, а впоследствии сознательно представляла себя просвещенной правительницей.

Такая саморепрезентация следовала стратегии легитимировать ее власть, не основанную на династических притязаниях, после убийства Петра III (1728–1762) и утвердить ее даже после наступления совершеннолетия ее сына Павла (1754–1801). Особенно явно подход Екатерины, ее полемика с просветительскими трудами о государстве и праве, их применение или сознательная адаптация к российскому случаю прослеживаются в начале ее правления в «Наказе» Уложенной комиссии 1767 года. Цели государства, определенные и провозглашенные ей там, можно понимать как пакет социально-экономических и правовых гарантий безопасности для населения. Они включали в себя «благополучие» (prospérité), «славу» (gloire), «блаженство» (félicité) и «спокойствие» (tranquillité)366.

Эти постулаты, но прежде всего «спокойствие», составляли существенные предпосылки для внутренней безопасности государства и, тем самым, также для самой монархини, которая пришла к власти благодаря перевороту и сознавала свою уязвимую позицию.

При своем правлении Екатерина II стремилась также изменить образ произвола и деспотии, который сопровождал восприятие России в глазах западных наблюдателей с момента радикальных реформ Петра I. В соответствии с влиятельным трудом барона де Монтескьё (1689–1755) «О духе законов» (1748) российская правительница обосновала необходимость неограниченной власти географической протяженностью России, которую она, в отличие от восточных государств, назвала европейской страной367. Монархическая власть должна была быть строго связана правом и законом, форма правления – ориентироваться на принципы Просвещения и тем самым стать по-настоящему просвещенной «законной монархией»368.

Одновременно Екатерина пыталась привлечь элиты империи к активному соучастию в политике. В этой связи она инициировала образовательные реформы и сама посвящала себя разнообразной писательской деятельности, к которой поощряла и своих подданных369. Она покровительствовала искусствам и наукам, которые служили для нее важными средствами символической коммуникации при дворе и в ее салоне370.

В январе 1783 года было даже разрешено создание ранее отсутствовавших частных типографий371. Из этого в перспективе возникла проблема цензуры. Однако, принимая во внимание свои усилия открыть науке и литературе новые возможности развития, Екатерина в 1767 году в своем «Наказе» еще высказывалась сдержанно:

Запрещают в самодержавных государствах сочинения очень язвительные, но