Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

не относящихся к жанру романа, таких как трактат об истории цензуры (глава «Торжок»)423 или размышления о хорошем воспитании, которые по форме напоминают древнерусские поучения и применяются здесь при напутствии молодым дворянам, отправляющимся на государственную службу, их отцом (глава «Крестцы»). В этом отрывке видно влияние изучения Радищевым просветительских принципов воспитания Джона Локка (1632–1704) и Руссо424.

К другому жанру относятся и документы, которые, согласно повествователю от первого лица, случайно попали в его руки. Среди них проекты в будущем об отмене крепостного права (глава «Хотилов») и Табели о рангах, на которую Радищев возлагает вину за нарушения государственных чиновников (глава «Выдропуск»).

Помимо этого, рассказчик от первого лица свидетельствует о случаях вопиющего злоупотребления властью или сообщает о них со ссылкой на своих собеседников (главы «Чудово» и «Зайцово»). Другие литературные формы встречаются в главах «Тверь» и, наконец, «Черная грязь» – последней остановке путешествия: в главу «Тверь» была встроена ода «Вольность», а в завершение путешествия в виде своего рода литературной критики отдается дань деятельности М. В. Ломоносова.

Анонимный автор процитированного в начале сообщения из «Грейфсвальдских новейших критических известий» определил тему свободы как лейтмотив запрещенной книги, – и Радищев действительно выбрал остановку в Новгороде в качестве сцены, чтобы осветить дальнейшие стороны этой темы. В течение XVIII века Новгород привлекал все более пристальное внимание развивающейся исторической науки как один из исторических истоков российской государственности. В фокусе историков оказывалось прежде всего «республиканское» устройство города и его покорение Москвой, хотя при этом московская автократия рассматривалась историками в оптике формирования мощного Российского государства как «более прогрессивная». «Демократическое» устройство и в конечном счете безуспешное сопротивление города стали также популярным источником для поэтов и писателей, которые стремились разработать тему свободы и тирании на примере истории собственной страны, в том числе с более или менее открытыми оппозиционными намерениями425. Радищев здесь не был исключением и использовал это богатое символами тематическое поле, чтобы охарактеризовать отношения между свободой и монархической, то есть автократической, формой правления как противоположные и взаимоисключающие426.

В своем историческом экскурсе он углубляется в историю процветающей средневековой городской республики, которую можно читать как пример альтернативного исторического пути развития. Центральное место для этого заняло довольно обобщенное и несколько наивное изображение веча, которое представлено как «народное правление» при слабом князе427. Радищев представил вече как институт, основанный на общественном договоре428. Упадок и конец некогда могущественной благодаря торговле городской республики он первоначально поясняет лишь в общих выражениях: «Внутренния несогласия и хищной сосед совершили его падение»429.

По мнению Радищева, этот «хищный сосед», то есть московский великий князь Иван III Васильевич (1440–1505), представлял монархический принцип. Подчинение Новгорода, с точки зрения Радищева, является незаконным актом:

Но какое он имел право свирепствовать против них; какое он имел право присвоять Новгород? То ли, что первые великие Князья Российские жили в сем городе? Или что он писался Царем всея Русии? Или что Новогородцы были Славенскаго племени?430

Радищев переформулировал аргументы, которые, с точки зрения московских великих князей, предшественников царей, традиционно приводились в пользу законности аннексии, в (риторические) вопросы и одновременно самим этим приемом поставил их обоснованность под сомнение. В подтверждение самостоятельности Новгорода и его прав Радищев, среди прочего, ссылается на старые привилегии и договоры с Ярославом Ярославичем (1230–1272), первым самостоятельным князем Тверским и великим князем Владимирским, а также на суверенное право чеканить монету; в качестве доказательства Радищев включает в свой текст выдержки из летописей431. Конфликт между городской республикой и великим князем, которых Радищев считает самостоятельными, независимыми друг от друга правлениями, решается силой и, согласно его описанию, не может быть урегулирован правовым путем из‑за отсутствия высшей инстанции:

Но на что право, когда действует сила? Может ли оно существовать, когда решение запечатлеется кровию народов? Может ли существовать право, когда нет силы на приведение его в действительность. Много было писано о праве народов; нередко имеют на него ссылку; но законоучители непомышляли, может ли быть между народами судия. Когда возникают между ими вражды, когда ненависть, или корысть устремляет их друг на друга, судия их есть мечь. Кто пал мертв или обезоружен, тот и виновен; повинуется непрекословно сему решению, и аппеллации на оное нет. – Вот по чему Новгород принадлежал Царю Ивану Васильевичу. Вот для чего он его раззорил и дымящияся его остатки себе присвоил. – Нужда, желание безопасности и сохранности созидают Царства; разрушают их, несогласие, ухищрение и сила432.

В этом месте понятие «безопасность» единственный раз во всем романе упоминается эксплицитно. Согласно замыслу Радищева, именно потребность индивидов в безопасности изначально предшествует основанию государственных образований, она может быть удовлетворена до тех пор, пока сохраняется внутреннее согласие. Утрата его, равно как и внешние факторы, представляют, таким образом, угрозу для безопасности жителей. Рассматривая Новгород и Москву как два самостоятельных, независимых друг от друга суверенных государства, Радищев затрагивает проблему коллективной безопасности и рассматривает ее в историческом контексте. В частности, он диагностирует отсутствие судьи, который бы вершил мирное правосудие, выносил вердикт и приводил его в исполнение ненасильственным путем. Судебная инстанция казалась Радищеву в этом контексте возможным инструментом для урегулирования таких конфликтов, угрожающих миру вплоть до настоящего времени. О форме такого (третейского) суда или о других, в том числе, возможно, внесудебных процедурах, с которыми он мог иметь дело, изучая юриспруденцию в Лейпциге, Радищев не высказался. Идею о том, что державы, как и люди, могут заключать союз для защиты общих мирных интересов, он не развивает ни здесь, ни в других местах своего романа433.

Ключевое понятие «свобода» вынесено в заглавие программной оды «Вольность». В романе Радищев представляет ее в комментированных отрывках (глава «Тверь»). Первая ее версия датируется 1783 годом. Борьба против государственного произвола прослеживается, например, в отсылке к легендарному швейцарскому борцу за свободу Вильгельму Теллю. Другие возможности ответить на тиранию правителей намечены на примере убийцы Цезаря Брута; кроме того, ода с революционным пафосом предрекает появление «армии мстителей»:

Ликуйте, склепанны народы;

Се право мщенное природы

На плаху возвело царя!434

Действующие лица предстают здесь не как подданные, а как наделенные правами граждане, чьи действия оправдываются естественным («природным») правом. Уже по времени возникновения оды историческим ориентиром для нее не могла служить Великая французская революция. Скорее на эту роль могли претендовать религиозно окрашенная английская гражданская война между сторонниками короля и парламента (1642–1649), а также Американская революция, то есть отделение американских колоний от Британской империи и последовавшая за ней война, в изложении аббата Рейналя435. На момент работы над одой и романом в качестве исторического прецедента казни монарха могло служить только отсечение головы Карла I Стюарта (1600–1649); процесс и казнь Людовика XVI были еще впереди (январь 1793 года). Именно этот отрывок в романе Радищева указывал на риски, которым подвергаются правители, игнорирующие законные потребности своих подданных в безопасности и свободе.

Содержательно, формально и лингвистически разнородные пассажи романа связаны посредством комментариев повествователя от первого лица, описания его эмоционального мира, а также его реакций на наблюдения и опыт, приобретенные во время путешествия, или на чтение вымышленных документов, которые Радищев включил в текст. При этом впечатления от российской социальной действительности противопоставляются